— Я был бы счастлив служить под твоим начальством, хотя бы только для того, чтобы изучить хорошенько путь к победе. Но прости меня за откровенность: я не могу служить против своих соотечественников; а все галлы мои соотечественники.
— Не римлян же дать мне тебе в противники? — сказал император, и на тонких губах его появилась неопределённая улыбка. — Нет, дело заключается вовсе не в борьбе с твоими соплеменниками, даже не с теми, которые бунтуют. Свет велик. Я могу повести тебя по тому пути, по которому когда-то пошли твои предки. Что скажешь, например, о походе в Иллирию, в одну из провинций моего проконсульства? Будешь ли ты доволен положением трибуна галльского легиона, вооружённого по римскому образцу, с птицей твоей родины на знамёнах? Или же ты предпочёл бы начальствовать над галльской конницей? Для начала я поручаю тебе выбрать пятьдесят человек из лучших пленных паризов, которые достались на мою долю.
Я взглянул на Амбиоригу, и, к немалому моему удивлению, она кивнула головой в знак согласия.
Цезарь сказал мне:
— Я даю тебе время подумать до сегодняшнего вечера. А теперь бери эту женщину. У меня в голове не одно твоё дело.
Я вышел с Амбиоригой. Какой-то центурион дал мне свинцовую бляху, в виде пропускного значка.
Не прошли мы и ста шагов, как вдруг увидели в одном из переулков города Кереторикса, по-видимому, спешившего в ставку.
Он посмотрел на нас сначала с удивлением, потом с яростью, точно понял, что произошло.
— Куда ты идёшь? Откуда ты? — крикнул он, бросившись на меня.
— Тебе что за дело? — отвечал я. — Иди своей дорогой, мы с тобой никогда вместе не шли.
Я говорил с ним совершенно спокойно, боясь, чтобы ссора не привлекла внимания какого-нибудь римского начальника. К счастью, переулок был пуст. Вдоль стен лежали трупы, но живых не было ни души.
— Вот как! — вне себя закричал он. — Я знаю, откуда ты идёшь. Ты идёшь из главной ставки! Конечно, ты покорился, потому что у тебя правая рука так же обнажена, как и у меня.
— Может быть. Только тебе до этого дела нет.
— Нет, есть дело, потому что ценой твоей покорности ты выкупил эту женщину из плена.
— Может быть.
— Это моя пленница. Вчера я освободил её из рук врагов, которые готовы были разорвать её. Я велел свести её к Цезарю, и он обещал мне её за мои заслуги.
— Ты разве не знаешь, что это моя невеста? Впрочем, я дал Цезарю за неё выкуп, и он не изменит своему слову...
— Он мог тебе отдать Негалену Авлеркскую, но...
— Что ты хочешь сказать?
— Но он не отдал бы тебе Амбиориги, дочери Амбиорикса... Я теперь всё знаю. Да, дочь Амбиорикса...
— Молчи, несчастный!
— Ты утаил от Цезаря истину. Я тоже скрыл её от него. Но теперь мне нет причины молчать, и я бегу...
Я загородил ему дорогу.
— Ты бежишь, чтобы выдать её на муки! Разве ты этого не понимаешь? Если бы Цезарь только подозревал, что она дочь человека, уничтожившего его легион, дочь человека, которого он ненавидит более, чем Верцингеторикса...
— Если бы он подозревал, говоришь ты? Он будет уверен в этом. Твою Амбиоригу он удержит заложницей, чтобы победить упорство отца; а чтобы отомстить ему, её предадут самой мучительной смерти... Ты меня спрашиваешь, понимаю ли я это? Успокойся!.. Я этого и хочу. Амбиорига погибнет для меня, но погибнет и для тебя. Она никому не достанется. А ты погибнешь вместе с ней.
Ненависть сводила его с ума. Глаза у него выскакивали из орбит, а зубы скрежетали.
— Кереторикс! — сказал я ему. — Выслушай меня. Ты уже заявил себя, как дурной галл, как настоящий изменник; а теперь из изменника ты сделаешься убийцей, убийцей женщины! Вспомни, чей ты сын!
Кроткими и убедительными словами я пытался пробудить в этой испорченной душе хотя бы искру благородства, хотя бы какой-нибудь остаток любви к родине. Но всё было тщетно. Слова мои только бесили его.
— Так, так! — в ярости говорил он. — Вы всегда потешались над моей одеждой, над моей любовью к итальянским произведениям. На пиршествах я служил мишенью для ваших варварских шуток; я был чем-то вроде шута, с которым всё можно себе позволять. Вы избегали меня как зачумлённого, и слушали все доносы, все клеветы моих врагов, моих неверных подчинённых. После битвы при Люкотице ваш совет в Лютеции постановил забрать все мои земли, предать меня позору, и ваши друиды осудили меня на вечное изгнание... Теперь настал мой черёд, настал час мщения! И ты, глупец, воображаешь, что я пропущу такой случай!
— Ты стараешься казаться хуже, чем ты в действительности есть, — проговорил я, — и преувеличиваешь нашу вину перед тобой. Не поддерживай в себе озлобления... Не губи души своей.
— Венестос! — перебила меня Амбиорига, хранившая до той поры глубокое молчание. — Оставь этого предателя! Пусть он идёт доносить Цезарю! Когда служители проконсула прибегут сюда, они не найдут меня живой.
Одну минуту меня подмывало броситься на Кереторикса и убить его, не дав ему проговориться, но раны мои так ослабили меня, что у меня недоставало сил вытащить меч. У Амбиориги мелькнула та же мысль, но у неё не было оружия.
