трснний намаз творил я в Арзиньянской долине, полуденный намаз в городе Арзруме; перед захождением солнца творил намаз в городе Карее, а вечерний намаз в Тифлизе. Аллах дал мне крылья, и я прилетел сюда...»
Такую песню поет герой сказки Лермонтова «Ашик-Кериб». Лермонтов пересказал известную в устном творчестве мпо- гих народов сказку о верной любви. Никакого отношения к Печорину, Максиму Максимычу или Автору «Бэлы» она не имеет. Тем не менее, начиная повесть о Максиме Максимыче, Лермонтов явно пародирует «Ашик-Кериба». Вот первые строки повести:
«Расставшись с Максимом Максимы- чем, я живо проскакал Терекское и Дарь- яльское ущелья, завтракал в Казбеке, чай пил в Ларсе, а к ужину поспел в Влады- кавказ».
Сказочный герой Ашик-Кериб за день преодолевает расстояние, которое не под силу ни одному коню,— поспеть из Арзиньянской долины в Тифлис можно и вправду только на крыльях. Остановки в пути он делает для того, чтобы сотворить намаз, то есть молитву.
Автор повести «Максим Максимыч»
Интонация Автора в начале повести о Максиме Максимыче несколько иная, чем в повести «Бэла»: она иронична.
Автор начинает с того, что подсмеивается над самим собой, сравнивая себя со сказочным Ашик-Кернбом, а затем описывает и горы, и дорогу, и гостиницу все тем
же насмешливым тоном: «Избавляю вас от описания гор, от возгласов, которые ничего не выражают, от картин, которые ничего не изображают,..»
Это пишет тот же самый человек, который в первых своих записях восклицал: «Славное место эта долина? Со всех сторон горы неприступные...» — и подробно описывал горы, скалы, реки. Что же произошло, что заставило Автора перейти от восторгов к ироническому раздражению?
Ответ на этот вопрос мы получим в конце повести о Максиме Максимыче, потому что запись о новой встрече с добрым штабс- капитаном сделана, очевидно после этой встречи и причины раздражения Автора следует искать в ней.
«Я остановился в гостинице, где останавливаются все проезжие и где между тем некому велеть зажарить фазана и сварить щей, ибо три инвалида, которым она поручена, так глупы или пьяны, что от них никакого толку нельзя добиться».
Инвалиды глупы и пьяны, гостиница плоха, и вдобавок приходится задержаться в этой гостинице на три дня — казалось бы, достаточно причин для раздражения. Однако Автор, «для развлечения, вздумал записывать рассказ Максима Максимыча о Бэле», в котором, как мы видели, никакого раздражения нет,— наоборот. Автор полон впечатлениями от прекрасной природы, сочувствует Бэле, симпатизирует штабс-капитану. Гостиница, инвалиды, задержка в пути начнут раздражать его позднее, когда он примется описывать свое новое приключение.
«Первый день я провел очень скучно; на другой день рано утром въезжает на двор повозка... А! Максим Максимыч!..» Здесь нет никакого чувства, кроме радости, и в восклицании, которым Автор приветствует доброго старика, и в прямом признании: «Мы встретились, как старые приятели. Я предложил ему свою комнату». Но в следующих строчках уже начинает звучать странное пренебрежение, которого мы до сих пор не замечали в отношении Автора к Максиму Макснмычу: «Он не церемонился, даже ударил меня по плечу и скривил рот на манер улыбки. Такой чудак!..»
В «Бэле» Автор не раз восхищался многообразными уменьями Максима Максимыча; теперь он говорит о них с чуть заметной насмешкой, неуважительно. Даже то, что штабс-капитан «удивительно хорошо зажарил фазана», раздражает Автора. В «Бэле» он старался расспросить Максима Максимыча, не сомневаясь, что тот может рассказать немало интересного. Теперь он замечает: «Мы молчали. Об чем было нам говорить?..»
Что же заставило Автора изменить свое отношение к доброму Максиму Максимычу? Очевидно, здесь, в этой скучной гостинице, произошли какие-то событии — в них-го и кроется причина раздражения Автора. Мы ждем описания этих событии, по Автор не спешит удовлетворить наше любопытство. Пауза затягивается. «Так сидели мы долго. Солнце пряталось за холодные вершины, и беловатый туман начинал расходиться в долинах, когда па улице раздался звон дорожного колокольчика и крик извозчиков» .
Звон дорожного колокольчика и крик извозчиков — первые вестники появления Героя. Лермонтов нагнетает ожидание.
