И наконец, пятое событие: Печорин идет на бульвар, встречает там все общество и на свой лад начинает атаку на княжну Мери, стараясь ее рассердить как можно сильнее.
Вернер и Печорни действительно хорошо понимают друг друга; в длинной речи Печорина Вернер сразу видит «идею»: узнать «подробности насчет кого-нибудь из приехавших на воды» и догадывается, что речь идет о Литовских. Печорин, в свою очередь, совершенно точно спрашивает: «...что вам сказала княгиня Лнговская обо мне?
Вы очень уверены, что это княгиня... а не княжна?..
Совершенно убежден.
Почему?
Потому что княжна спрашивала об Грушницком».
Вернер в этом разговоре обнаруживает незаурядную прозорливость.
«—Я предчувствую, — сказал доктор,— что бедный Грушницкий будет вашей жертвой...»
Конечно, Вернер не представляет себе, насколько точным и полным окажется его предсказание. Если бы он мог предположить, что дело дойдет до гибели Грушиицкого, он бы, может быть, не стал невольным союзником Печорина. Но он думает, что начинается просто занятная игра, и слишком равнодушен, чтобы мешать Печорину дразнить Грушиицкого и насмехаться над ним.
Есть что-то обидное в том, какими мелкими, несерьезными разговорами занимаются два умных человека: что сказала княгиня, что сказала княжна, в самом ли деле Печорин хочет «волочиться за княжной»... И что-то трагическое есть в этом: неужели так обделены эти яркие люди, что у них нет другой сферы деятельности, кроме мелких интриг?
Но как только упоминается женщина с родинкой, исчезает ощущение мелкости происходящего. Весь легкий и потому неприятный тон, каким Печорин говорил о Мери, мгновенно исчезает.
«— Родинка! — пробормотал я сквозь зубы.— Неужели?»
О Мери он говорил, «продолжая рассматривать потолок и внутренне улыбаясь»; в этом была игра; игре соответствовали тон и жесты: то он «сказал... всплеснув руками», то «закричал в восхищении»; он был многословен и высокопарен. «Достойный друг!» — сказал он Вернсру, «протянув ему руку», и Вернер, подыгрывая ему, «пожал ее с чувством». Услышав о женщине с родинкой, Печорин сразу становится естествен: он не кричит и не всплескивает руками, а бормочет сквозь зубы — и потом говорит Вернеру очень серьезно: «Я ее не видал еще, но уверен, узнаю в вашем портрете одну женщину, которую любил в старину...»
О княжне Мери можно болтать с Вернером, лежа на диване и глядя в потолок. С мыслями о той, другой, он остается, когда Вернер ушел и «ужасная грусть стеснила» его сердце.
ВЕРА
Упоминание о женщине, которую он любил в старину, воз- врашает 1Течорина~к тому простому, искреннему тону, котогтам (Ш1 начат его пишпппг «Гу-мл'ш ,тщ нас свела 011И'гь~тпГ~Кт>в- казе. или пня нарочно сюда приехала, зная, что меня встретрТГ?..
Ц К'ЙК ММ Д>"ГрРТЧ\^р? И ПОТОМ. ПНЯ ли rrriVJ »
Печорин еще ни разу не назвал Веру по имени; она иногда значит больше, чем любые ласковые или страстные слова; Онегин тоже однажды узнал это: «у окна сидит
В нем все время обнаруживается что-то, чего мы и подозревать не могли.
«Нет в мире человека, над которым прошедшее приобретало бы такую власть, как надо мной. Всякое напоминание о минувшей печали или радости болезненно ударяет в мою душу и извлекает из нее все те же звуки.,.^1 глупо создан: ничего не здб^»1ваю,— ничего!»
Человеку вообще свойственно считать себя существом особенным и свои страдания — исключительными; Печорин больше, чем кто-нибудь, склонен приписывать себе особую тонкость чувств: это ведь опдавдание для_ агр»-"1" —^чру1'"1' cos-aa+fbuamaHCr-jm-jiu^ie, а я... «Пет в мире"человека...» АЛЯГра? Может быть, над ней прошедшее имеет такую же власть, воспоминание о минувшей печали или радости так же болезненно ударяет в ее душу — об этом он не умеет подумать; да и большинство людей не умеет. Хорошо уже то, что он ничего не забывает...
Но вот зачем после известия о приезде Веры — известия, так сильно поразившего его душу, после того, как «ужасная грусть стеснила... сердце»,— зачем после этого идти на бульвар и продолжать свою игру с Мери?
