Оказавшись в забытом Б-гом Вансе в соборе La Cathedrale Notre-Dame de la Nativite, я остановился перед незамысловатой библейской мозаикой, случайно заметив в уголке летящего по небу каменного человечка. И вдруг понял – Шагал! Сразу вспоминаешь простую бетонную плиту на его могиле в Сен-Поле… А ведь если бы Он пожелал, только намекнул, что хотел быть похороненным со всеми мыслимыми и немыслимыми почестями, гранитами и мраморами, салютами и фейерверками, уверен, не только первая сотня Форбс, но и первая десятка ООН бросилась бы исполнять любой его каприз. Только трехэтажный склеп с собой туда не заберешь, да и этому человеку бетонная плита понятнее. И вряд ли кто-то по еврейской традиции положит камни на мрамор и золото.
Только сейчас заметил, что местоимение «Он» по отношению к Шагалу я написал с большой буквы. И, кажется, догадался, кто нажал shift на моем компьютере.
Не потому ли библейская тема является лейтмотивом его творчества и, пожалуй, всей жизни?
Мне повезло, вернее посчастливилось видеть Шагала разного и в разных местах.
А знаете, как трудно нежно, трепетно и преданно любить Ван Гога, вгрызаясь взглядом в его работы, единично представленные в европейских музеях, от Д’Орсэ в Париже до пушкинского в Москве? Разглядывать репродукции и представлять их вживую?
Оказавшись в прошлом году в Амстердаме, я заранее знал главную цель своей поездки – музей Ван Гога. Рейксмузеум, каналы и красный квартал – все попутно. Всего 37 лет жизни, включая детство, отрочество, юность и очень странную зрелость. Картины говорят о художнике лучше всякого биографа или искусствоведа. Поздно начавший писать, Винсент, будучи еще психически нормальным, изображал в основном голландских крестьян с картофельными лицами. И только безумие сделало из него Ван Гога! Развешенные в хронологическом порядке картины напоминают историю болезни. Последние два года – почти сплошная рецессия. Но насколько гениальная рецессия! И как взрыв цвета и света – Цветущий миндаль и Ирисы с Подсолнухами.
Когда говорят, что есть голландцы большие и малые, мне кажется, люди лукавят. Большие голландцы – это большие мастера, а малые – всего навсего жанр национальной живописи. Большого голландца нельзя купить и спрятать в своем подвале, он без зрителя умрет. А малого – пожалуйста, можно повесить хоть на входную дверь!
Я умышленно упустил Рембрандта. Он велик и гениален, но на этом этапе мне, как коллекционеру, не сказать, чтобы очень интересен. Зато я сделал другое открытие. Ян Стен – это Ван Гог XVII века! К сожалению, никакие иллюстрации не предают то море юмора, позитива и художественного мастерства, которыми так щедро наполнена практически каждая картина этого удивительного художника. Несмотря на «разницу в возрасте», Ян Стен – это мой мир, мое мировоззрение и моя культура.
А знаете, как круто кого-то не взять, кого-то исключить из своей коллекции?
Я не застал Джоконду без саркофага, хотя видел ее не единожды. У всех советских слово «саркофаг» ассоциируется, в первую очередь, с Лениным. Я понимаю, Леонардо велик, и, возможно, Мона Лиза – венец его творчества, но… Или это тот уникальный случай, когда Ленин и Леонардо оказались в одной компании, как герои программы «За стеклом»?
Хотел взять в коллекцию Большой театр, но не взял. Если отбросить в сторону море наклеенной и покрашенной из пульверизатора лепнины, чересчур бросаются в глаза стены, покрашенные простенькой такой краской с претензией на венецианскую штукатурку. И вместо духа старого театра запах нового метро.
Вы считаете, что я ничего не понимаю в том, что должно ощущаться в храмах культуры? Бросьте! Вдохните воздух Гранд-опера в Париже или театра им. Моссовета в Москве. Разница налицо!
Театр, танец, игра, драматургия, музыка… Для меня, пожалуй, только музыка сравнима с изобразительным искусством по силе воздействия на разум и чувства. Но об этом я расскажу, пожалуй, уже в другой раз.
