Городок, лежащий в полях как надстройка почвы.Монарх, замордованный штемпелем местной почты.Колокол в полдень. Из местной десятилеткималолетки высыпавшие, как таблеткиот невнятного будущего. Воспитанницы Линнея,автомашины ржавеют под вязами, зеленея,и листва, тоже исподволь, хоть из другого теста,набирается в смысле уменья сорваться с места.Ни души. Разрастающаяся незаметнос каждым шагом площадь для монументаздесь прописанному постоянно.И рука, приделанная к фортепиано,постепенно отделывается от тела,точно под занавес овладеласостоянием более крупным илибезразличным, чем то, что в мозгу скопиликлетки; и пальцы, точно они боятсярастерять приснившееся богатство,лихорадочно мечутся по пещере,сокровищами затыкая щели.1993, Вастерес<p>Остров Прочида</p>Захолустная бухта; каких-нибудь двадцать мачт.Сушатся сети — родственницы простыней.Закат; старики в кафе смотрят футбольный матч.Синий залив пытается стать синей.Чайка когтит горизонт, пока он не затвердел.После восьми набережная пуста.Синева вторгается в тот предел,за которым вспыхивает звезда.Ноябрь 1994, Венеция<p>На возвращение весны</p>Весна наступила внезапно, как будто за ночь выстроивоколо сотни скворешников, где раздаются песни.Всюду много цветов, как в кинофильме выстрелов,и Март откликается на женское имя Нэнси.Вот мы и снова дожили до сносной температуры,хотя дождь превращает Диззи Гиллеспи в лабуха,и лучше на улицу в сумерках не выходить без дуры:весной если что-то падает на голову, то не яблоко. асМы все влюблены в астрономию, в космос вообще, в безвреднуюпляску орбит, колец, эллипсов с ихней точностью.Но входишь, бывало, в обшарпанную переднююи прежде, чем снять одежду, бесцельно топчешся.Что если небесное тело в итоге не столько кружится,сколько просто болтается без толку — что, на практике,выражается в том, что времени года лужицаприятна своей бесформенностью, не говоря — галактике.1994<p>Воспоминание</p>
