Даже отсюда, со стороны кладбища, примыкавшего к северной стене Пекина, было видно, что в городе всеобщая неразбериха и весьма воинственные настроения, ничем не уступающие тем, какие будоражили кровь осаждающих штурмовиков, предвкушающих победу. На стенах собирались шумные манифестации с транспарантами и кольями в руках. Жители столицы скандировали проклятия в адрес иноземцев.
Мрачные лица. Злобные взгляды.
Знакомые китайцы, видевшие Игнатьева вместе с лордом Эльджином, осуждающе качали головами, поражаясь тому, что русский посланник всё ещё верит подлому англичанину и зачем-то согласился на участие в похоронах, которые, ребёнку ясно, были ни чем иным, как новой уловкой коварного «дьявола».
Представив их возмущение, Николай сделал резкое движение рукой, словно категорически не соглашался с тем, с кем вынужден стоять бок о бок.
— Не могу! — оправдывая свой неверный жест, он вытер губы и объяснил лорду Эльджину причину своего негодования. — Не могу привыкнуть к людской подлости, к языческой жестокости.
— Они молятся гаду, дракону, а мы служим Творцу! — с пафосом сказал англичанин и ковырнул носком штиблет стреляную гильзу.
Вместе с его ответом, под шумное хлопанье развёрнутых знамён, бившихся на холодном ветру вблизи свежевырытых могил, в ушах Игнатьева зазвучали слова отходной молитвы, которую читали полковые капелланы в длинных чёрных сутанах с карманными требниками в посиневших от холода пальцах. И снова ему стало страшно за My Лань, за безоглядно-храброго Попова, стоявшего рядом с прапорщиком Шимковичем, за мудрого монаха Бао, терпеливо и преданно служащего ему — в общем-то, за всё своё посольство! Война — это всегда смертельная опасность.
Тощий седой капельмейстер вскинул руку, и полковые трубы зарыдали.
Печаль и скорбь пригнули головы живых. Влажные полотнища знамён склонились до земли.
В гробах, оббитых чёрным глазетом с траурными кистями, глубоко под землю опускались останки тех, кто не дожил до своего освобождения.
Лорд Эльджин тихо сказал, что у одного из парламентёров, кажется, помощника генерал-интенданта Гансона, когда его вызволили из плена, лицо было разбито до неузнаваемости, на голове запеклась кровь, позеленевшая от времени, а правая рука висела плетью. Он пытался говорить, но язык его не слушался. В груди хрипело. Он был так плох, что, несмотря на все усилия врачей, к вечеру скончался. Видимо, ему отбили лёгкие. Палачи, набившие руку на неспешном умерщвлении людей, поглумились над заложниками вдосталь.
— Можно плюнуть на офицера, можно плюнуть на её величество, но нельзя плевать на корону империи! — патетически воскликнул лорд Эльджин, и солдаты почётного караула произвели очередной ружейный выстрел. Он отошёл в сторону и вне себя от праведного гнева сломал несколько спичек, пока не раскурил сигару. От холода его лицо стало багровым.
Отдавая погибшим последние почести, казаки обнажили сабли.
— Оттого кукушка и рыдает, что кукушат растеряла, — тихо сказал хорунжий.
Когда гробы опустили и забросали землёй, установив кресты, сияющие струганой и цельной древесиной, ветер усилился, заморосил дождь.
— Природа плачет, — угнув голову в плечи, сказал Вульф и, не дожидаясь ответа от прапорщика Шимковича, поправил на носу очки. — Когда государство посылает своих граждан на смерть, оно требует называть себя родиной.
Шимкович устыдился своих слез и не ответил. Зато отозвался Попов.
— Китайцы утверждают, что если плачет флейта, заплачет и верблюд.
— Любите вы их цитировать, — покосился на него Вульф.
— В каждом народе есть мудрость. — Приглушённый, с лёгкой хрипотцой голос Попова заставил Игнатьева обернуться и сомкнуть веки: ни звука!
— У богдыхана не душа, а уголь, — тихо ярился лорд Эльджин, не обращая внимания на моросящий дождь и своего секретаря, делавшего ему знаки, что можно уходить: похоронный ритуал закончен. — Разыщу негодяя — казню! — Похоже, он давал себе задание. Глаза его сверкали. — Клянусь, он мне заплатит кровью. Я покажу, как надо отвечать на нанесённую обиду!
Гнев и ярость клокотали в нём, и он с трудом удерживал себя от крика. Впрочем, и молчание его было свирепым. Он стискивал зубы и покусывал сигару.
— Таких мерзавцев распинают голыми на муравьиной куче, — простуженно гундосил барон Гро, страдая от насморка. — В знак презрения и чтоб подольше мучились.
— Сто ударов бамбуковой палкой по пяткам и человек не жилец, — раскрыл большой чёрный зонт Олифант и поднял его над головой лорда Эльджина. Поодаль стояла посольская карета с позлащёнными гербами на дверцах.
— Всё вечно и недолговечно на земле, — шумно высморкался в платок барон Гро. — Тает жизнь, истаивает страсть. Что остаётся после человека? — Он не скрывал своих слёз.
Полковые капелланы отслужили заупокойную мессу и с привычной смиренностью прошли мимо сгрудившихся дипломатов — в чёрных рясах, с чётками в руках.
«Если перемирие не состоится, — поддерживая разговор то с английским, то с французским посланниками, — думал Игнатьев, — в этом не моя вина. Я делаю всё, чтобы примирить враждующие стороны: китайцев и союзников».
