Человечек, скрючившийся над столом, смотрел через какой-то хитрый микроскоп на тисочки, в которых была вертикально зажата черная металлическая пластинка. За пластинкой на специальной подставке стояла пустая колба. Нет, не пустая – на самом донышке поблескивала крошечная горка какого-то порошка или, может, мелкого песка.
Исследователь был так увлечен своими наблюдениями, что не расслышал шагов. Вид у него был чудной: на голове пожарная каска, к груди привязан цинковый таз – обычный, в каких стирают белье.
– Так вот куда каска с пожарного щита подевалась, – вполголоса сказал ассистент. – Ко мне Фролов приходил, жаловался. Я вас, Донат Саввич, из-за ерунды беспокоить не стал.
Не ответив помощнику, Коровин шагнул вперед и громко позвал:
– Господин Лямпе! Сергей Николаевич! Что это за тайны подземелья?
Маленький человек оглянулся, замахал на вошедших руками:
– Вон, вон! Нельзя! Ее ничем не остановишь! Ничем! Железо пробовал, медь пробовал, сталь, олово, теперь вот цинк – как нож через масло! Буду жесть. – Он показал на кусок кровельной жести, лежащий на краю стола. – Потом свинец, потом серебро! Что-то ведь должно ее удерживать!
Рядом с жестью действительно поблескивал лист тусклого металла и – гораздо ярче – серебряный поднос.
– Так, – констатировал Коровин. – Поднос похищен из моего буфета. Да у вас, Лямпе, ко всему букету патологий еще и клептомания! Стыдитесь, Сергей Николаевич. А еще апологет нравственности.
Физик смутился, забормотал невнятное:
– Да, нехорошо. Но где же? Время! Ведь никто, ни один! Всё сам! А еще золота бы. Я на золото очень. И металлы родственные! Или уж прямо платину, чтоб подобное подобным. Но где, где?
Митрофаний вышел вперед, воззрился на тщедушного Лямпе сверху вниз. Густым, не допускающим ослушания голосом сказал:
– Я вам, сударь, вопросы задавать буду. А вы отвечайте внятно, без утайки.
Ученый рассмотрел архиерея, склонив голову набок. Потом вдруг вскочил на стул и сдернул с лампы красную тряпку – освещение в комнате стало обыкновенным.
Даже стоя на стуле, Лямпе был ненамного выше величественного епископа. Странный человек полез в карман блузы, достал большие очки с фиолетовыми стеклами, водрузил их на нос и снова затеял осматривать преосвященного, теперь еще обстоятельней.
– Ах, ах, – закудахтал он, – сколько голубого! И оранжевый, оранжевый! Столько никогда!
Сдернул очки, уставился на Митрофания с восхищением.
– Чудесный спектр! Ах, если бы раньше! Вы сможете! Скажите им! Они такие! Даже этот! – показал ученый на Доната Саввича. – Я ему, а он иглой! Остальные хуже! Малиновые, все малиновые! Ведь нужно что-то! И срочно! Ее не остановишь!
Владыка, хмурясь, подождал, пока Лямпе утихнет.
– Не юродствуйте. Мне всё известно. Это ваше?
И пальцем Бердичевскому: дай-ка. Товарищ прокурора, пристроившийся под лампой читать послание Пелагии, вынул из сумки рясу, сапоги, фонарь, после чего снова уткнулся в листки. Казалось, допрос его совершенно не занимает.
При виде неопровержимого доказательства Лямпе заморгал, зашмыгал носом – в общем, сконфузился, но меньше, чем раньше, когда доктор уличил его в воровстве.
– Моё, да. А как? Ведь никто! Придумал. Раз малиновые. Пусть не понимают, лишь бы не совались. Жалко.
– Зачем вы разыгрывали этот кощунственный спектакль? – повысил голос епископ. – Зачем пугали людей?
Лямпе прижал руки к груди, затараторил еще чаще. Видно было, что он изо всех сил пытается объяснить нечто очень для него важное и никак не возьмет в толк, почему его отказываются понять:
– Ах, ну я же! Малиновые, непробиваемые! Я пробовал! Я тому, безлицему! Он ни слова! Я ему! – снова показал он на Коровина. – А он меня колоть! Дрянью! Потом два дня голова! Не слышат! Глас! В пустыне!
– Это он про усыпляющий укол, который я был вынужден ему назначить, – пояснил доктор. – Какая злопамятность, ведь уже месяца три прошло. Очень он тогда перевозбудился. Пуще, чем сейчас. Ничего, сутки поспал, стал спокойнее. Совал мне тетрадку, чтоб я прочел его записи. Где там – сплошные формулы. И на полях вкривь и вкось, с тысячей восклицательных знаков, про “эманацию смерти”.
– Это чтоб яснее! – в отчаянии закричал Лямпе, брызгая слюной. – Надо по-другому. Я думал! Дело не в смерти! Ничем не остановишь, вот что. Может, “пенетрация”? Потому что через всё! Но “пенетрирующая эманация” не выговоришь!
– Так вы, стало быть, не отрицаете, что наряжались Василиском, ходили по воде и светили из-за спины своим хитроумным фонарем? – перебил его владыка.
– Да, суеверием по суеверию. Раз не слышат. О, я очень хитрый.
– И бакенщику в окно грозили, гвоздем по стеклу скребли? А после в избушке напали на Ленточкина, на Лагранжа, на Матвея Бенционовича?
– Какая избушка? – пробормотал Сергей Николаевич. – Гвоздем по стеклу – бр-р-р, гадость! – Он передернулся. – К черту избушку! Про главное! Остальное чушь!
– И в окно Матвею Бенционовичу не стучали, встав на ходули?
Физик удивился:
– Зачем ходули? А стучать?
Товарищ прокурора, дочитавший письмо, негромко сказал:
