Матросы-монахи в поддернутых подрясниках бегали по палубе, укрепляя расплясавшиеся спасательные шлюпки, и привычной скороговоркой бормотали молитву. На мостике виднелась массивная фигура капитана, тоже в рясе, но при кожаной фуражке и с широким кожаным поясом поперек чресел. Капитан кричал в рупор хриплым басом:
– Порфирий, елей те в глотку! Два шлага зашпиль!
На корме, где меньше неистовствовал ветер, гуляющие остановились. Окинув взором бескрайние бурные воды и низко придвинувшееся черно-серое небо, Наталья Генриховна содрогнулась:
– Боже, как страшно! Словно мы провалились в дыру меж временем и пространством!
Лагранж понял: пора начинать атаку по всему фронту. Оробевшая женщина – все равно что дрогнувший под картечью неприятель.
Провел наступление блестяще. Сказал, перейдя на низкий, подрагивающий баритон:
– В сущности я чудовищно одинок. А так, знаете, иногда хочется понимания, тепла и… ласки, да-да, самой обыкновенной человеческой ласки.
Опустил лоб на плечо даме, для чего пришлось слегка согнуть колени, тяжко вздохнул.
– Я… Я отправилась в Арарат не затем, – смятенно прошептала Наталья Генриховна, словно бы отталкивая его голову, по в то же время перебирая пальцами густые волосы Феликса Станиславовича. – Не делать новые грехи, а замаливать прежние…
– Так заодно уж всё разом и замолите, – привел полковник аргумент, неопровержимый в своей логичности.
Еще через пять минут они целовались в темной каюте – пока еще романтично, но пальцы полицмейстера уже определили дислокацию пуговок на платье Натальи Генриховны и даже потихоньку расстегнули верхнюю.
Среди ночи Феликс Станиславович очнулся от сильного толчка, приподнялся на локте и увидел совсем близко испуганные женские глаза. Хоть узкое ложе не было приспособлено для двоих, полковник, как впрочем и всегда, почивал самым отличным образом, и если уж пробудился, то, значит, удар был в самом деле нешуточный.
– Что такое? – Лагранж спросонья не вспомнил, где он, но сразу посмотрел на дверь. – Муж?
Дама (как бишь ее звали-то?) тихонько выдохнула:
– Мы тонем…
Полковник тряхнул головой, окончательно проснулся и услышал рев шторма, ощутил сотрясание корабельного корпуса – даже странно стало, как это любовников до сих пор не вышвырнуло из кровати.
– Уроды сыроядные! – послышался откуда-то сверху рев капитана. – Саддукен скотоложные! Чтоб вас, ехидн, Молох познал!
Отовсюду – и снаружи, и с нижней палубы, доносились отчаянные крики и рыдания, это боялись пассажиры.
Наталья Генриховна (вот как ее звали) с глубокой убежденностью сказала:
– Это мне за кощунство. За грехопадение на пути в святую обитель.
И жалобно, безнадежно заплакала.
Лагранж успокаивающе потрепал ее по мокрой щеке и быстро, по-военному, оделся.
– Куда вы? – в ужасе воскликнула паломница, но дверь захлопнулась. “Через полминуты полицмейстер был уже на шлюпочной палубе.
Придерживая рукой кепи, так и рвавшееся в полет, он в два счета оценил ситуацию. Ситуация была ватер-клозетная.
Капитан метался вокруг рубки, тщетно пытаясь поднять на ноги полдюжины матросов, которые стояли на коленях и молились. Феликс Станиславович разобрал: “Под Твою милость прибегаем, Богородице Дево…” Рулевое колесо в рубке поматывалось туда-сюда, как пьяное, и пароход рыскал носом меж высоченных волн, несясь неведомо куда.
– Что это вы руль бросили, Нахимов?! – кинулся Лагранж к капитану.
Тот рассек воздух огромным кулачищем.
– Одному не вывернуть! Пароходишко дрянь, на большой волне курса не держит! Я говорил архимандриту! Эту кастрюлю сделали, чтоб по Неве дамочек катать, а тут Сине-море! Нас на Чертов Камень несет, там мели!
В тот же миг пароход вдруг дернулся и встал как вкопанный. Оба – и полицмейстер, и капитан – налетели на стенку рубки, чуть не упали. Корабль немножко поерзал и начал медленно поворачиваться вокруг собственной оси.
– Всё, сели! – в отчаянии вскричал капитан. – Если сейчас нос по волне не повернуть, через четверть часа на бок ляжем, и тогда всё, пиши пропало! У, козлы смердячие! – Он замахнулся на свою молящуюся команду. – Рыло бы им начистить, да нельзя мне, я обет давал ненасильственный!
Феликс Станиславович сосредоточенно наморщил лоб.
– А если начистить, тогда что?
– Всем вместе на трос приналечь – развернули бы. А, что уж теперь!
Капитан всплеснул руками и тоже бухнулся на колени, загнусавил:
– Прими, Господи, душу раба Твоего, на Тя бо упование возложиша Творца и Зиждителя и Бога нашего…
– Приналечь? – деловито переспросил полковник. – Это мы быстро.
Он подошел к ближайшему из монахов, наклонился к нему и задушевно сказал:
– А ну-ка, вставайте, отче, не то евхаристию набок сворочу.
Молящийся не внял предупреждению. Тогда Феликс Станиславович рывком поставил его на ноги и в два счета исполнил свое свирепое намерение. Оставил святого человека в изумлении плеваться красной юшкой и тут же принялся за второго. Минуты не прошло – все палубные матросы были приведены в полную субординацию.
– За что тут тянуть-то? – спросил Лагранж у остолбеневшего от такой распорядительности капитана.
