Донат Саввич Коровин остался у входа в оранжерею. Покуривая сигарку, с интересом наблюдал за маневрами обеих сторон. Самого Ленточкина Матвей Бенционович еще не видел, но мальчишка точно был здесь – раза два из-за широких глянцевых листьев мелькнуло голое плечо.
– Ничего, он сейчас выдохнется, – сказал доктор. – Слабеет день ото дня. Неделю назад, когда надо было осмотр делать, санитары за ним по полчаса гонялись, даже с пальм снимали. Третьего дня хватило пятнадцати минут. Вчера десяти. Плохо.
Мог бы и мне санитаров одолжить, сердито подумал чиновник. Демонстрирует, что для мирового светила губернские власти не указ. Тоже, как настоятель, на тон письма обиделся.
Однако, в отличие от архимандрита, доктор Бердичевскому скорее нравился. Спокойный, деловитый, слегка насмешливый, без вызова. Выслушав следователя, разумно предложил: “Сначала посмотрите на вашего Ленточкина, а после вернемся сюда и побеседуем”.
Но, как уже было сказано, посмотреть на Алексея Степановича оказалось совсем непросто.
Еще через несколько минут удалось загнать дикого обитателя джунглей в угол, и вот, наконец, беготня завершилась. Из-за пышного куста, усеянного противоестественно-синими цветами (дальше была уже только стеклянная стенка), высовывалась кудрявая голова с испуганно вытаращенными голубыми глазами. Мальчишка очень осунулся и растерял весь свой румянец, отметил Матвей Бенционович, а волосы спутались, обвисли.
– Не надо, – плачущим голосом сказал Алеша. – Я скоро на небу улечу. За мною Он придет и заберет. Потерпите.
По совету Доната Саввича чиновник ближе к больному подбираться не стал, чтобы не доводить до приступа. Остановился, развел руками и начал как можно мягче:
– Алексей Степаныч, я перечел ваше последнее письмо, где вы писали про магическое заклинание и про домик бакенщика. Помните ли вы, что там произошло, в доме?
Сзади хмыкнул Коровин:
– Экий вы быстрый. Сейчас он вам прямо так и расскажет.
– Не ходи туда, – тоненьким голоском сказал вдруг Алеша Бердичевскому. – Пропадешь.
Доктор подошел, встал рядом с товарищем прокурора.
– Пардон, – шепнул он. – Я был неправ. Вы на него действуете каким-то особенным образом.
Ободренный успехом, Матвей Бенционович сделал полшажочка вперед.
– Алексей Степаныч, милый вы мой, владыка из-за вас сон и покой потерял. Не может себе простить, что прислал вас сюда. Поедемте к нему, а? Он наказал мне без вас не возвращаться. Поедем?
– Поедем, – пробормотал Алеша.
– И о той ночи поговорим?
– Поговорим.
Бердичевский торжествующе оглянулся на врача: каково? Тот озабоченно хмурился.
– С вами, верно, там что-то невероятное случилось? – тихонечко, как рыбак леску, вытягивал свою линию Матвей Бенционович.
– Случилось.
– К вам явился Василиск?
– Василиск.
– И вас чем-то напугал?
– Напугал.
Доктор отодвинул следователя в сторону.
– Да погодите вы. Он же просто повторяет за вами последнее слово, разве вы не видите? Это у него в последние три дня развилось. Речитативная обсессия. Не может концентрировать внимание более чем на минуту. Он вас не слышит.
– Алексей Степаныч, вы меня слышите? – спросил товарищ прокурора.
– Слышите, – повторил Ленточкин, и стало ясно, что Донат Саввич, к сожалению, прав.
Матвей Бенционович разочарованно вздохнул.
– Что с ним будет?
– Неделя, много две, и… – Доктор красноречиво покачал головой. – Если, конечно, не произойдет чуда.
– Какого чуда?
– Если я не обнаружу способ, которым можно остановить болезненный процесс и повернуть его вспять. Ладно, идемте. Ничего вы от него не добьетесь, как и ваш предшественник.
Вернувшись в кабинет Коровина, заговорили уже не о несчастном Алексее Степановиче, а именно о “предшественнике”, то есть о покойном Лагранже.
– Кажется, по роду деятельности я обязан быть неплохим физиогномистом, – говорил Донат Саввич, поглядывая то на Бердичевского, то в окно. – И ошибаюсь в людях очень, очень редко. Но ваш полицмейстер своей выходкой, признаться, поставил меня в тупик. Я бы с уверенностью поручился, что это типаж уравновешенный, с высокой саморасценкой, примитивно-предметного мировосприятия. Такие не имеют склонности ни к суициду, ни к психотравматическому помешательству. Если кончают с собой, то разве что от полной безысходности – перед угрозой позорного суда либо когда от запущенного сифилиса нос провалится и глаза ослепнут. Если сходят с ума, то от чего-нибудь пошлого и скучного: начальство по службе обошло, или выигрыш в лотерею на соседний номер выпал – был такой случай с одним драгунским капитаном. Я бы к себе такого пациента, как ваш Лагранж, ни за что не взял. Неинтересно.
Как-то само собой, без особенных усилий со стороны обоих собеседников, получилось, что первоначальная взаимная настороженность и даже колючесть сошли на нет, и разговор теперь велся между умными, уважающими друг друга людьми.
Матвей Бенционович тоже подошел к окну, посмотрел на нарядные домики, где жили подопечные Коровина.
– Содержание больных, верно, обходится вам в круглую сумму?
