– Более всего Сергея Николаевича занимает эманация нравственности. – Коровин улыбнулся, но не насмешливо, скорее благодушно. – Какие-то драгоценные оранжевые лучи, по которым можно распознать душевное благородство и добросердечие. Лямпе уверяет, что если научиться видеть такую эманацию, то злым людям на свете не будет никакого ходу и у них не останется иного пути, кроме как развивать в себе излучение оранжевого спектра.
– Это совершенно исключительный человек! – решительно объявила посетительница. – Я во что бы то ни стало должна его увидеть. Пусть изучит меня на предмет оранжевой эманации!
Доктор достал из кармашка часы.
– Ну, изучать вас, положим, Лямпе не станет. Во-первых, не слишком жалует женщин, а во-вторых, у него строгое расписание. Сейчас, если не ошибаюсь, время опытов. Хотите посмотреть? Тем более это совсем рядом. Вон он, седьмой коттедж.
– Очень хочу!
– Хорошо, выполню вашу просьбу. А вы потом выполните мою, уговор?
Глаза Коровина хитро блеснули.
– Какую?
– После скажу, – засмеялся Донат Саввич. – Не пугайтесь, ничего страшного от вас я не потребую.
Они уже подходили к славному двухэтажному домику альпийского стиля – бревенчатому, с широкой лестницей и резной трубой на покатой крыше.
На двери не было ни молотка, ни звонка, ни колокольчика. Страннее же всего Полине Андреевне показалось отсутствие ручки – непонятно было, как такую дверь открывают.
Доктор пояснил:
– Сергей Николаевич живет по принципу “Чужих мне не надо, а своим всегда рад”. То есть незнакомый человек сюда нипочем не достучится, зато свои, кто знает секрет, могут входить запросто, без предупреждения.
Он нажал сбоку неприметную кнопку, и дверь пружинисто отъехала в сторону.
– Какая прелесть! – восхитилась госпожа Лисицына, входя в переднюю.
– Налево вход в спальню, направо в лабораторию. Лестница ведет на второй этаж, там обсерватория, где временно поселилась жертва мистики, господин Бердичевский. Нам, стало быть, направо.
Освещение в лаборатории было необычное: у стены, где находился стол, сплошь уставленный сложными приборами непонятного назначения, горел ярчайший электрический свет, однако длинный металлический колпак не давал ему рассеяться, так что все прочие участки довольно обширного помещения тонули в густой тени.
Беспорядок в комнате царил такой, словно он не образовался сам собой, а был устроен нарочно. На полу валялись книги, склянки, клочки бумаги, несколько квадратов старательно вынутого дерна, какие-то камни. Сам физик, маленький человечек с всклокоченными волосами, сидел у лампы на стуле, единственное кресло было занято большим ворохом тряпья, так что вошедшим пристроиться было решительно негде.
– Да-да, – сказал Лямпе вместо приветствия, оглянувшись. – Зачем?
Посмотрел на незнакомую даму, поморщился. Повторил:
– Зачем?
Коровин подвел спутницу ближе.
– Вот, госпожа Лисицына выразила желание с вами познакомиться. Хотела бы знать спектр своей эманации. Взгляните на нее через ваши замечательные очки. Ну как обнаружите оранжевое излучение?
Физик забубнил нечто невразумительное, но явно сердитое:
– У них никакого. Только из утробы. Репродукционные автоматы. Мозгов нет. Малиновые, малиновые, малиновые. Все мозги достались одной, Маше.
– Маше? Какой Маше? – спросила напряженно вслушивавшаяся Полина Андреевна.
Лямпе отмахнулся от нее и принялся наскакивать на Коровина:
– Оранжевые потом. Не до них. Эманация смерти, я говорил. И Маша с Тото! Только хуже! В тысячу раз! Ах, ну почему, почему!
– Да-да, – ласково, как ребенку, покивал ему Донат Саввич. – Ваша новая эманация. Чем, интересно, вам прежняя была нехороша? По крайней мере, вы так не возбуждались. Вы мне уже рассказывали про эманацию смерти, я помню. Надеюсь, вы тоже помните – чем тогда закончилось.
Человечек сразу умолк и шарахнулся от доктора в сторону. Сам себе зажал ладонью рот.
– Ну вот, так-то лучше, – сказал Коровин. – Как идут опыты над вашим верным Санчо Пансой? Где он, кстати? Наверху?
Поняв, что речь идет о Бердичевском, Полина Андреевна затаила дыхание.
– Я здесь, – раздался из полумрака хорошо знакомый ей голос Матвея Бенционовича, только какой-то странно вялый.
То, что Лисицына приняла за ворох старого тряпья, сваленного в кресло, шевельнулось и произнесло далее:
– Здравствуйте, сударь. Здравствуйте, сударыня. Можете ли вы простить меня за то, что я не поздоровался раньше? Я не думал, что мое скромное присутствие может иметь для кого-то значение. Вы, сударь, сказали “Санчо Панса”. Это из романа испанского писателя Мигуэля Сервантеса. Вы имели в виду меня. Ради Бога простите, что я не встаю. Совершенно нет сил. Я знаю, как это неучтиво, особенно перед дамой. Извините, извините. Мне нет прощения…
Матвей Бенционович еще довольно долго извинялся все тем же жалким, потерянным тоном, какого Полина Андреевна никогда прежде у него не слышала. Она порывисто повернула колпак лампы, чтобы сидящий попал в освещенный круг, и охнула.
