Последние строки письма Митрофаний читал, схватившись рукой за бороду, а когда окончил, заметался по комнате — кинулся к двери, остановился, повернулся к Бердичевскому.
— Ай, беда, беда, Матвей! Ах, отчаянная голова, в скит отправилась! За меня, вишь, убоялась! Что в кощунстве обвинят! Не кощунства страшиться нужно, а того, что убьёт он её!
— Кто убьёт? Кого? — удивился Матвей Бенционович, с отвычки ещё не очень хорошо соображавший, да и как было сообразить, если письма не читал?
Преосвященный сунул ему письмо, а сам бросился к доктору:
— Скорей, скорей туда! Что ему ещё одно убийство!
— Да кому «ему»? — не мог взять в толк и Коровин.
— Физику вашему, Лямпе! Он и есть Чёрный Монах, теперь доподлинно установлено! И убийца тоже он! На Окольнем острове спрятался! А Пелагия, то бишь Лисицына, туда поплыла! Прямо в волчью пасть!
Товарищ прокурора, не успевший как следует вчитаться в письмо, недоверчиво покачал головой:
— Лямпе на Окольнем острове? Что вы, отче, он вовсе не там!
— А где? — обернулся Митрофаний.
— Там, — махнул рукой Бердичевский вниз. — Под землёй.
Владыка так и замер. Неужто недолечил? Или снова бред начался?
— То есть, я хочу сказать, в подвале, — пояснил Матвей Бенционович. — Он себе с некоторых пор ещё одну лабораторию оборудовал. Там и работает. Я ему помогал вниз листы металлические носить, с крыши отодранные. Сергей Николаевич мне что-то про эманацию толковал, какие-то у него опасные опыты, да я ничего не понимал, в оцепенении был. И приборы все теперь в подвале. Он оттуда почти не выходит. Может, раз за день выглянет, кусок хлеба съесть, и снова вниз.
Говорил следователь медленно, нелегко подбирая слова — видно, не совсем ещё оправился, но на сумасшедшего был непохож.
— Где этот подвал? — спросил епископ у доктора, не зная, верить ли сказанному. Может, и подвала никакого нет?
— Вон там, пожалуйте за мной.
Донат Саввич повёл остальных в прихожую, оттуда в кладовку, а из кладовки, по каменной лестнице, вниз. Было темно, ассистент зажёг спичку.
— Вот дверь. Но там было пусто, и никакой лаборатории…
Не договорив, Коровин потянул ручку, и из проёма заструился неземной красноватый свет. Донеслось тихое пощёлкивание, звякнуло стекло.
Митрофаний заглянул внутрь.
У длинного стола, уставленного аппаратами и инструментами неясного назначения, склонилась маленькая фигура в просторной блузе. Под потолком горел фонарь, обмотанный красным фуляром, — отсюда и диковинное освещение.
Человечек, скрючившийся над столом, смотрел через какой-то хитрый микроскоп на тисочки, в которых была вертикально зажата чёрная металлическая пластинка. За пластинкой на специальной подставке стояла пустая колба. Нет, не пустая — на самом донышке поблескивала крошечная горка какого-то порошка или, может, мелкого песка.
Исследователь был так увлечён своими наблюдениями, что не расслышал шагов. Вид у него был чудной: на голове пожарная каска, к груди привязан цинковый таз — обычный, в каких стирают бельё.
— Так вот куда каска с пожарного щита подевалась, — вполголоса сказал ассистент. — Ко мне Фролов приходил, жаловался. Я вас, Донат Саввич, из-за ерунды беспокоить не стал.
Не ответив помощнику, Коровин шагнул вперёд и громко позвал:
— Господин Лямпе! Сергей Николаевич! Что это за тайны подземелья?
Маленький человек оглянулся, замахал на вошедших руками:
— Вон, вон! Нельзя! Её ничем не остановишь! Ничем! Железо пробовал, медь пробовал, сталь, олово, теперь вот цинк — как нож через масло! Буду жесть. — Он показал на кусок кровельной жести, лежащий на краю стола. — Потом свинец, потом серебро! Что-то ведь должно её удерживать!
Рядом с жестью действительно поблескивал лист тусклого металла и — гораздо ярче — серебряный поднос.
— Так, — констатировал Коровин. — Поднос похищен из моего буфета. Да у вас, Лямпе, ко всему букету патологий ещё и клептомания! Стыдитесь, Сергей Николаевич. А ещё апологет нравственности.
Физик смутился, забормотал невнятное:
— Да, нехорошо. Но где же? Время! Ведь никто, ни один! Всё сам! А ещё золота бы. Я на золото очень. И металлы родственные! Или уж прямо платину, чтоб подобное подобным. Но где, где?
Митрофаний вышел вперёд, воззрился на тщедушного Лямпе сверху вниз. Густым, не допускающим ослушания голосом сказал:
— Я вам, сударь, вопросы задавать буду. А вы отвечайте внятно, без утайки.
Учёный рассмотрел архиерея, склонив голову набок. Потом вдруг вскочил на стул и сдёрнул с лампы красную тряпку — освещение в комнате стало обыкновенным.
Даже стоя на стуле, Лямпе был ненамного выше величественного епископа. Странный человек полез в карман блузы, достал большие очки с фиолетовыми стёклами, водрузил их на нос и снова затеял осматривать преосвященного, теперь ещё обстоятельней.
— Ах, ах, — закудахтал он, — сколько голубого! И оранжевый, оранжевый! Столько никогда!
Сдёрнул очки, уставился на Митрофания с восхищением.
