— Это бора, — сказал Йосип, пока Андрей, согнувшись, пристегивал велосипед к решетке. — Давай поводок, мне нужно как-то попасть домой.
— Может, зайдешь? — крикнул Андрей через плечо. — Хотя бы проверим, что у нее в лапе. У меня есть пинцет.
— Ну открывай, — согласился Йосип. — Ветер прямо ледяной.
Обстановка была такой же, какой он ее помнил, — даже черные носки на сушилке.
— Садись, — пригласил Андрей. — Налью что-нибудь выпить.
Йосип сел на тот самый стул за кухонным столом с ламинированной столешницей, где он сидел, когда нашел в кошельке Андрея купюру в пятьдесят фунтов.
— Хорошо тут у тебя, — сказал он, чтобы прервать молчание.
— Ты ведь уже бывал здесь, да? — начал Андрей. — Когда я лежал в больнице.
— Точно, — насторожился Йосип. — Но это было давно. — И добавил: — В тот раз не было хозяина. Очень гостеприимного, как я погляжу…
— «Аберлауэр», — объявил Андрей и поставил два стакана. — Спейсайд, односолодовый. Интересно твое мнение.
Они подняли стаканы и выпили. На улице бушевал бора.
— Надеюсь, что ты хорошо привязал лодку. И что фуникулер выдержит.
— Он и не такое выдерживал. Даже немцев. Все будет хорошо. Прекрасный виски.
— Фруктовый с легким послевкусием дыма. Шестнадцать лет в вишневых бочках.
— Шестнадцать лет? Подумать только. Откуда он у тебя?
Андрей насторожился: не стоит рассказывать, что бутылку он купил в Риеке, ведь именно из Риеки Тудман получал письма шантажиста.
— Просто я настоящий ценитель, — начал он расплывчато. — А раз профессиональным спортом я больше не занимаюсь, то могу себе позволить.
Йосип ухмыльнулся и поднял стакан:
— Я тоже профессиональным спортом не занимаюсь, зато выпиваю в удовольствие.
Даже в цокольной квартире было еще светло; они съели свеклу, залежавшуюся у Андрея в холодильнике, вместе обследовали лапы Лайки и немного выпили — в течение этих часов Андрей проникался к Йосипу все большей симпатией. Тудман был спокойным и уверенным во всем, что делал. А еще Андрей все время чувствовал на себе внимательный взгляд, все его высказывания воспринимались всерьез, будто Йосип искренне надеялся на взаимопонимание. Андрей к такому не привык. Отца он никогда не видел, но воображал, что им мог быть мужчина, похожий на Йосипа.
Йосип просидел за кухонным столом аж до начала десятого, и все это время над побережьем бушевал шторм.
— А это «Лафройг», — объявил Андрей и поставил на стол литровую зеленую бутыль. — Самый экстремальный солод. Имеет почти медицинский вкус, очень копченый, немного отдает водорослями и…
— Нет, мой мальчик, — улыбнулся Йосип, качая головой. — Пора домой. В другой раз. У тебя, случайно, нет пледа завернуть Лайку?
Андрей открыл дверь, но из-за порывов ветра, терзавших гавань, ее пришлось крепко держать; море, покуда хватало глаз в сумерках, превратилось в беснующуюся преисподнюю. Никто не следил за лодками, пришвартовался недостаточно крепко — и уже ничего не исправить. Ветер свистел сквозь оконную решетку и сдувал дождевые капли с рамы велосипеда.
— Йосип, — крикнул Андрей, — может, подождешь еще?
— Нет, нет, — ответил тот и пошел вверх по ступенькам с закутанной Лайкой в руках. — Мне нужно домой. Как только сверну в переулок, станет лучше.
Андрей налил себе бокал «Лафройга», неразбавленного, лег на кровать и слушал, как бесчинствует стихия.
— Я уже рассказывал про еврейский фуникулер? — спросил Шмитц.
— И не раз, — немного угрюмо сообщил Кневич.
Но многие на террасе, включая Йосипа, эту историю еще не слышали. И, конечно, о фуникулерах Йосип хотел знать все.
Шмитц пригубил ликер и завел рассказ:
— В сорок четвертом, когда мы депортировали последних еврейских крыс…
— Шмитц, — строго прервал его Кневич, — держи себя в руках. Что было, то было, но мы здесь не антисемиты.
— Я так-то ничего против антисемитов не имею, — встал на защиту Маркович, как раз заказавший первое пиво, поскольку его смена кончилась. — У меня нет предрассудков.
— В наше время евреи никакая не проблема, — добавил Марио. — Это все в прошлом. Вот цыгане — другое дело. На той неделе они у нас новенький «пежо» — двести пять…
— Марио, заткнись, — прервал его Йосип. — Шмитц, что там ты рассказывал про фуникулер?
— Господа, — объявил Кневич и встал, — если вы намерены слушать байки усташа, то слушайте. А у меня есть дела поважнее. — С этими словами он ушел, взяв шляпу и трость.
— А сам-то тоже присутствовал, — злобно прошептал Шмитц.
