Подошва еще держалась, а тело уже нет. Понял он это, когда нужно было спуститься с горной гряды, чтобы уйти из зоны видимости немецких самолетов-разведчиков, а после он уже был не в состоянии взбираться наверх. Видя над собой десять метров колючих кустов и десять метров отвесной скалы, он понимал одно: ему не справиться. Шея вдруг распухла, столь же неожиданно и необъяснимо, как член в детстве, когда с ним случилась первая эрекция, и столь же пугающе; он расстегнул рубашку, пытаясь освободить место для кома на шее, вздувшегося, будто переполненный горловой мешок пеликана. Ужасно хотелось пить, но он не мог глотать. Руки и ноги не слушались.
Марио, который был уже наверху, остановился и крикнул:
— Быстрее, Йосип! Они улетели!
Но он не мог. Марио поставил рюкзак с ружьем и полез вниз. Командир тоже вернулся и что-то кричал им.
— Давай же, — задыхался Марио, поднимая его на ноги.
Йосип закашлялся и снова осел. Довольно быстро пришло понимание, что он больше не солдат, а пациент. А Марио не смирился и запаниковал.
— Черт возьми, — кричал он, — вставай, вставай!
«Плакать ему не идет так же, как смеяться. Боится, что придется идти дальше без меня», — подумал Йосип и попытался еще раз.
Происходило своеобразное растянутое действие: Йосип один в кустах, и лишь пустое небо над головой, потом Марио, который снова вернулся, Модрич, отзывающий его, затем снова ничего, кроме кустов и удаляющегося крика, в котором неизменно узнавался голос Марио, и наконец Марио и четверо других мужчин поднимают его и затаскивают наверх.
Они несли его в чехле для палатки по горному выступу, настолько узкому, что приходилось приседать, чтобы хоть как-то опереться, а его на спине тянуть по скалам, как санки по бесснежной равнине; было ужасно больно, и Йосип совершенно потерял контроль, безоблачное небо не давало взгляду зацепиться — мелькали лишь четыре темно-коричневых угла парусины, в которой он лежал, как в колыбели, и чувствовал стыд: они должны были бросить его там, а он — поступить как тот мебельщик из Сплита — убрать себя с их пути; теперь отряд жертвовал ради него силами и временем.
Марио понял, что он не может глотать, но каждый раз появлялся и лил воду из мятой полевой фляги ему на лицо, чтобы хоть немного охладить; чуть теплая, ценная вода. Йосипу Марио казался ангелом с каштановыми кудрями и большими небесными глазами, который появлялся и исчезал, но всегда был рядом.
«Оставьте меня здесь, — думал Йосип, — хоть немцев порадуете».
Но говорить он уже не мог, да и, очевидно, было принято решение непременно его спасти.
Когда на пустом небе появилась вечерняя звезда, они оказались в каком-то месте, где нашлось что-то кроме скал и кустарников — остатки сарая и овчарни в виде бетонных плит фундамента, частично обугленных балок и досок и, что особенно важно, разбросанные профили, из которых его товарищи быстро соорудили убежище. Теперь он отдыхал в ямке на лежанке из спальных мешков и впервые за несколько недель видел крышу над головой.
Пришедший навестить больного командир снял фуражку, чтобы удариться головой о низкую крышу из профилей.
— Как ты, Тудман? — справился он.
Йосип не мог говорить, но широко раскрытыми глазами и двумя пальцами энергично подавал сигналы, напоминавшие повторяющиеся горизонтальные взмахи крестного знамения, давая понять, что дела плохи и его нужно оставить здесь.
— Забудь, Тудман, — возразил Модрич. — Встанешь и будешь воевать. Так легко ты от нас не отделаешься.
Модрич не был человеком мягким, и Йосип прекрасно понимал, что командир оставил бы его там, если бы Марио не вступился.
— Знаешь, что это? — спросил он, подняв вверх измазанную книжицу. — «Полевой госпиталь». Нашли в обугленной немецкой скорой, которую мы изрешетили над Госпичем, помнишь?
Йосип уронил руку на влажный спальный мешок и почувствовал себя человеком, который получил пожизненное, а теперь ожидал, не дадут ли еще три максимальных срока.
— Я не медик, — признался командир. — Я есть — или был — инженер, как ты, вероятно, знаешь. Но, судя по симптомам, у тебя дифтерия. А это, — продолжил он, показывая картонную коробку, — уколы для инъекций с пенициллином. Чудесное американское средство.
Болезнь длилась не более двух недель, но Йосипу казалось, что он несколько долгих лет провалялся под низкой крышей из профилей, которая утром раскалялась на солнце и с которой ровными тонкими струйками стекала вода, когда шел дождь. Долго, очень долго он не делал ничего — только лежал и страдал, а товарищи обеспечивали его всем необходимым.
Марио был вездесущим и вел себя порой отстраненно, как заправская медсестра, чтобы друг не так смущался. Йосип был ему за это очень признателен.
А особенно за то, что Марио продолжал рассказывать непристойные истории, по-прежнему видя в Йосипе мужчину или веря, что скоро тот перестанет быть зловонной развалиной с кровоизлиянием в глазах.
— Любица и ее сестра — вот кто нам нужен. Это самые сладкие цыпочки во всем городе. Если только мы не завоюем Берлин и я не заполучу Еву Браун, женюсь на Любице, а ты на ее сестре. Что скажешь?
