— Говорю вам, он движется сам по себе. Они каким-то образом справились с контроллером, поезд движется сам. Не спорьте. Он уже недалеко от станции Саут-Ферри, а после этого свернет в сторону Боулинг-грин и врежется в хвост поезда, стоящего на станции. Можно переключить светофоры на красный и затормозить его? Ради Бога, поторопитесь!
— Господи, — воскликнул Коррел, и Прескот понял, что тот поверил. — Мы попытаемся его остановить, если хватит времени. — Он повернулся к пульту управления, и в это время из динамика донесся голос диспетчера с Невинс-стрит.
— Пелхэм Час Двадцать Три только что прошел станцию Саут-Ферри, и со скоростью тридцать миль в час повернул на разворот.
Прескот застонал, но Коррел неожиданно загадочно усмехнулся.
— Не беспокойтесь. Я этого сукина сына остановлю. — Его физиономия расплылась в широкой улыбке, он закатал рукава, воздел руки в воздух и сказал: — Быстро! Поезд Пелхэм Час Двадцать Три, начальник дистанции приказывает тебе остановиться!
Прескот бросился на Коррела и стал его душить.
Понадобились усилия четырех диспетчеров, чтобы оторвать его пальцы от шеи Коррела, и новые подкрепления, чтобы повалить и прижать к полу. Потом, когда трое уселись на него, а ещё двое держали его трясущиеся руки, ему объяснили, что такое временной сигнал.
— В разворотной петле есть устройство, регистрирующее скорость движения, — спокойно объяснял седовласый диспетчер с потухшей сигарой во рту. — Если поезд движется по дуге разворота слишком быстро, оно переключает светофор на красный, включает тормозные башмаки, и поезд останавливается.
Откинувшись в своем кресле, ставший центром внимания Коррел растирал горло и хрипло ругался.
— Он это знал, — седой диспетчер показал на Коррела. — Просто решил немного пошутить.
Ярость Прескота ослабла, но ещё не прошла.
— Именно потому я и пытался его задушить, — буркнул он. — Не выношу его шуток.
— Управление включено, в кабине никого нет? — переспросил начальник окружной полиции только что полученное по радио сообщение.
— Да, сэр. Все правильно, сэр.
Начальник округа наклонился вперед к водителю.
— Поворачивайте к Юнион-сквер. Гоните вовсю и забудьте про правила.
Когда машина буквально на двух колесах свернула направо, он признался комиссару:
— Мне следовало лучше соображать, а не отмахиваться от предчувствий. Они там.
— Были, — вздохнул комиссар. — Они нас обманули, Чарли.
— Гони, гони вовсю! — кричал начальник полиции.
— До нас туда придет не меньше дюжины машин, — заметил комиссар. — Но они тоже опоздают.
Начальник округа так стиснул кулаки, что побелели костяшки пальцев.
Кто-то кричал на старика, и когда Анита Лемойн оглянулась, чтобы понять, что происходит, по крайней мере дюжина пассажиров перебралась в конец вагона. Театральный критик все ещё жался к ней, но она вдруг почувствовала, как его бушприт стремительно обвисает. Мужчина что-то буркнул и отошел. Она смотрела вслед, как он шагает к остальным.
Старик сидел, понурив голову, губы его дрожали. Какого черта он плачет? Неужели о себе и так и не появившихся красных огнях светофора разве он не прожил достаточно долгую жизнь? Рядом с ним, выпрямив спину и задрав подбородок, восседал воинственного облика негр; он перекинул ногу на ногу и небрежно ей покачивал. Отлично. По крайней мере, он сохраняет лицо. Мы с ним, гордый чернокожий жеребец и стареющая белая задница. Ах, да, ещё старая пьянчужка, та все ещё похрапывала, вся в грязи, и мечтала о грядущей бутылке. Прекрасное трио.
Поезд влетел на станцию Саут-Ферри, где на платформе его встретила уже знакомая картина: толпа сжимала кулаки и посылала им проклятья. Они снова нырнули во тьму туннели. И что теперь? Она заметила, как впереди туннель сворачивает, и поняла, что это значит. Они мчались слишком быстро, чтобы повернуть. Колеса сойдут с рельсов, поезд врежется в стену, в колонны…
Она пошире расставила ноги, крепко уперлась — и тут впереди вспыхнул красный свет, а под ним белый. В конце концов, старик оказался прав. Но было слишком поздно, они уже пошли на разворот…
Тут под ногами раздался страшный скрежет, её швырнуло вперед. Потом скрежет и крики донеслись из вагона. Но в окне все ещё мчалось назад — рельсы, колонны, стены… Наконец, вагон накренился и остановился.
Растерянная тишина в конце вагона сменилась радостным хором голосов. Анита облегченно вздохнула: ну, что же, все остались живы. Она повернулась и выглянула в дверь. Старик смотрел на неё и пытался улыбнуться.
— Ну, что же, юная леди, разве я не говорил, что поезд остановится?
Воинственный негр сунул испачканный кровью платок ему в руку.
— Старик, тебе лучше его сжечь, ведь на нем кровь негра.
Пьяньчужка что-то пробормотала и открыла глаза.
— Это Сорок вторая улица?
Точка, — подумала Анита, — старуха дошла до точки. Она открыла сумочку, достала десятидолларовую бумажку и бросила ей на колени. Та тотчас исчезла в складках одежды.
