Хакон с видимым трудом собрал дыхание для ответного шепота, такого же жалкого. Но Ратше показалось, что гёт усмехнулся. Чему? Может быть, уже завидел деву валькирию, присланную за ним из небесных чертогов?
– Живы… оба ещё. – долетело до слуха.
Ратша так и не смог выбить у него меча, пока дрались. Теперь Хакон неожиданно сам выпустил его из ладони, и потертая серебряная рукоять канула в болотную мякоть. Так, без жалости, оставляют лишь вовсе ненужное, то, что никогда больше не пригодится. Ловя ртом воздух, Хакон медленно повернул себя на бок… и его правая рука пядь за пядью поползла к словенину, тот и не понял сразу, зачем. Но потом понял – и тоже покинул на коленях залитый кровью черен. Он, правда, так и не сумел дать гёту правую руку, дал левую. Ну ничего, сказал он себе, пускай не десница, зато к сердцу поближе… Пальцы Хакона обняли его ладонь, передали тепло. Ратша ведь вправду никогда не был на Готланде. И родился словенином, а не варягом.
– Незачем умирать. – выдохнул мореход. И больше ничего уже не говорил.
У Ратши голова клонилась на грудь, глаз почему-то стал слипаться. Он ещё посмотрел на гёта и, кажется, впервые не увидел у него на лице ни вызова, ни насмешки. Было только что-то странно похожее на мудрость… Ратша подумал об этом, и мысли опять принялись путаться. Он откинул голову, прижимаясь затылком к сосне, и опустил налившееся невыносимой тяжестью веко. Тому, кто засыпает, всегда верится, что он будет слушать внимательнее, если закроет глаза.
Он жил ещё мучительно долго, по временам приходя в себя и недоумевая, почему мешкает смерть. А потом ему начало казаться, что он уже миновал её в потемках и выплыл, как в озере, по другую сторону пустоты, так и не заметив, где грань.
Добрые Боги совсем забаловали, занежили возлюбленных своих детей: давно приучили, что лютую зимнюю стужу непременно сменит весна, а солнце умирает вечером только затем, чтобы воскреснуть с рассветом. А вот задумаешься покрепче, нетерпеливо дожидаясь первых лучей, и поймешь, что за чудо происходит каждое утро, и молиться захочется на радостях оттого, что вечный Укко решил ещё раз пустить солнышко в мир!
Небо на востоке начало понемногу синеть, и старчи-ще Туман пробудился глубоко в топях болота, высунул наружу конец седой бороды, приказал дочери расчесать его узорчатым гребешком: поторапливайся, Терхенетар-красавица, скоро уже выглянет розовый краешек солнца и белые пряди взмоют высоко в ясное небо, станут быстро тающим облачком в синеве…
Пелко с копьем в руках стоял на краю островка. Он почти всю ночь провел на ногах: так легче удержаться и не прислониться к шершавому дереву, не смежить ресницы, уговорив царапающую совесть, что, мол, совсем ненадолго. Поддаваться, жалеть себя было уж слишком опасно, и Пелко терпел. Он знал, что охотничья сноровка в который раз выручит его, долго ещё не даст липкому сну повалить его наземь. А там дом. Вкусная рыба, сваренная в котле над очагом. И широкая лавка вдоль знакомой бревенчатой стены. Теплые меха, брошенные на ту лавку. И никаких забот впереди. Спи, усталый, никто не потревожит тебя среди ночи, не станет будить, пока не выспишься сам… Пел-ко поежился на утреннем холоду, потом встряхнулся, гоня прочь не ко времени явившиеся мечты. Рано ещё. Не пой песен, затягивая тесемки на сапогах: как знать, не придется ли плакать, когда станешь развязывать!
Светало… Пелко высунулся из-за валуна, поймал в горсть несколько крупных клюквин, украшавших ближнюю кочку, сунул их в рот. Поднимется туман, и он разбудит Всеславу. И может быть, сам поспит ещё капельку, пока они с матерью будут готовить еду. Вся еда – затверделый хлеб с обрезками сала, уж что там готовить-то, но отчего не прилечь, пока женщины развяжут котомку, вытащат ножи, примутся резать.
Он ещё дождется, чтобы Всеслава радостно встречала его с удачной охоты, целовала в обветренную щеку, пододвигала за столом сочную медвежатину…
От кислых ягод в животе заурчало. Пелко собрал ещё горсть и неторопливо двинулся вокруг островка. Теперь он стоял лицом к дальней Ладоге, глядя туда, откуда пришёл. Рассветный ветерок перекатывал по болоту серые волны тумана, и тут Пелко насторожился, потому что издали вдруг долетел какой-то жалобный звук, похожий на плач.
На всякий случай корел сжал в кулаке висевшую у пояса бронзовую утиную лапку: а вот и не заманишь, диво болотное, не на такого напало! Но звук повторился, и он понял, что там, вдалеке, отчаянно скулила собака.
