Мы больше не были над страшным провалом. Рампа повернула и превратилась в спускающуюся спираль с милю в поперечнике. И внутри этой спирали, окруженной пропастью, я увидел Ташну.
Я увидел Ташну, но не впервые.
Я видел все это: необычные здания, вырастающие подо мной, большую Центральную площадь, над которой поднимается бесконечно высокий хрустальный столб; в нем бушуют радужно окрашенные облака, а вокруг пульсирует жутким болезненным светом город – город моих снов!
Снотворное подействовало на Джетро Паркера, как мы надеялись. В пятницу утром он проснулся и спросил меня, где он и что с ним случилось. Я велела ему не тревожиться и не задавать вопросы. Накормила завтраком и приказала снова лечь спать. Он подчинился, как ребенок. Когда Эд Хард пришел и спросил, как себя чувствуют пациенты, только опытный профессионал заметил бы различия между бедным Чарли Дорси и фермером.
Здоровые мальчики Роджер Нортон, Дик Доринг, брат Энн, и Перси Уайт представляли проблему. Возбужденные, полные жизни, они постоянно устраивали проделки. Я предложила воспитателям разработать план их деятельности, сходный с тем, что был в лагере, и они это сделали. Я подумала, что вода стала слишком холодна для купания, и запретила это. Было много шума и протестов, но я настояла на своем.
После того как я покормила Паркера днем и подкрепила, как могла, Чарли, мне делать было нечего. Доктор Стоун уехал в Олбани, чтобы заняться своей практикой; Эд и Боб давали мальчикам урок бокса; Шон Мерфи, придя в себя от вечернего недомогания, был занят на кухне. Мысль о Хью прорвала барьеры, которыми я ее окружила. Страшнее всего была неопределенность его судьбы. Вероятно, мне было бы лучше, если бы я знала, что он мертв.
Со странной мыслью, что это позволит мне быть ближе к нему, я пошла в комнату, в которой Хью провел ночь после возвращения от доктора Стоуна и ночь, когда он едва не утонул. Я стояла у окна и смотрела на лес. Я вспомнила, что здесь, внизу, мы нашли одежду Хью, всю в полном порядке. Но он не мертв. Я бы знала, если бы он был мертв.
И тут я услышала крик в доме, хриплый мужской крик, который мог исходить только от Джетро Паркера.
Я повернулась и бросилась к двери его комнаты. Он был не в постели. Его выпученные глаза были полны ужаса, и он большими руками держался за грудь.
– Джетро! – крикнула я, стоя в двери.
Он что-то отрывал от себя. Руки его были расставлены, как будто он что-то держал в них. Пальцы согнуты, словно сжимали что-то. Руки дрожали, словно держали что-то живое, пытающееся вырваться, освободиться. Но я не видела ничего. Совсем ничего, кроме фермера и скудной обстановки комнаты.
Руки Паркера оторвались от груди, он словно отбрасывал то воображаемое, с чем боролся. Зазвенело стекло. Оконное стекло разбилось, как будто он что-то в него бросил.
– Джетро!
Он повернулся и посмотрел на меня остекленевшими глазами.
– Сосал грудь, – произнес он. Руки его вернулись к волосатой груди, но на этот раз их движения были неуверенны. – Сосал мою кровь.
Белая горячка, подумала я. Гиосцин иногда так действует.
– Ложитесь в постель! – приказала я.
Я подошла к нему, потрогала лоб. Он в холодном поту, но температуры нет.
Это не может быть белой горячкой, разве что она у меня самой. У Паркера в руках ничего не было. Он ничего не бросал в окно, которое в четырех футах от того места, где он стоял, но кто-то бросил!
Посмотрев на Паркера, я увидела на его груди, открытой в разрезе пижамы, покрасневшее место на коже – как будто кровь подошла к поверхности и ее сосал маленький рот.
СЕНСАЦИЯ! СЕНСАЦИЯ!
