Симонопио не останавливало ни осознание трагедии, ни ненависть, ни жажда мести. Он по-прежнему бежал изо всех сил, окликая Франсиско-младшего и призывая своих пчел, которые, он чувствовал, уже близко. Пчелы спешили на зов, не испугавшись холода. Они знали, что многие из них погибнут в этот день, и готовы были жертвовать собой.
«Мы близко, близко», – отвечали пчелы в унисон, целым роем, и этот звук заполнял собой все пространство, отражаясь эхом в горах, пока не превратился в бурю, в ураган, готовый защитить поверженного льва вместе с его львенком, над которым нависла смертельная опасность.
Симонопио боялся, что койот насторожится, но Эспирикуэта оставался глух ко всему, кроме единственного сладчайшего звука, который все еще гремел у него в ушах, – грохота двух выстрелов, издалека и в упор, а также в первую очередь к голосу в его голове: найти и убить детеныша, покончить раз и навсегда с последним препятствием на его пути к земле.
Приближаясь, Симонопио увидел, как меняется физиономия Эспирикуэты: под телом Франсиско-старшего, более не представлявшим для него интереса, обнаружился Франсиско-младший. Он вытащил его, ухватив за рубашку, поднял и встряхнул. Ушей Симонопио достигли слабые стоны ребенка. Он был еще жив, но смерть подкралась к нему слишком близко. И тут Симонопио зарычал. Это был рык льва, бросившегося на защиту того, что ему принадлежало. Он прибыл слишком поздно, чтобы спасти одного, но почти вовремя, чтобы спасти другого. Если повезет.
После первого выстрела Ансельмо Эспирикуэта рысцой сбежал с холма. Он поднял с земли и спрятал в котомку использованную, все еще горячую гильзу, с наслаждением вдыхая запах горелого пороха. Это не был тот идеальный выстрел, о котором он мечтал. Он хотел выстрелить Франсиско Моралесу в лоб, вышибить ему мозги, выплеснуть из него спесь и гордыню, навсегда стереть с лица выражение превосходства, как он представлял себе бессчетное число раз, стреляя в цель. Но тот вел себя не так, как запланировал Эспирикуэта, он не был удобной статичной целью. Все усложнилось: по мнению Эспирикуэты, Моралес, разгадав его намерения, повернулся и бросился наутек. Вместо того чтобы выстрелить в лоб, ему пришлось стрелять в маячившую вдалеке спину. А это разные вещи.
– Но мертвец есть мертвец, – важно бросил он сыну.
Гордость распирала грудь Эспирикуэты, ритмично пыхтевшего на ходу. Он, как и прежде, напевал песенку, которая ему никогда не надоедала. Не беря в расчет предшествующей жизни, он готовился к этому дню девятнадцать лет и сегодня добился своего: одним выстрелом навсегда изменил судьбу.
Он больше не будет рабом, не станет гнуть спину. Настал день, когда мул поднял голову и заупрямился, потому что знал, как знал всегда, что хозяевам земли никто не вправе указывать, что делать, а чего не делать; что хозяева не ведают голода, нужды и тревог – вот почему они вырастают такими высокими и статными и смотрят людям в глаза. Наконец он стал хозяином земли. Эспирикуэта глубоко вдохнул воздух своей плантации, наполняя легкие пылью и свободой.
Ансельмо шел к лежащему впереди телу, не глядя по сторонам. О мальчишке Моралеса он забыл; после того как папаша рухнул замертво, он выбросил этого щенка из головы. Однако, приблизившись к окровавленному хозяину, он с удивлением отметил, что мальчишки нигде нет. В нескольких метрах от тела он остановился, досадливо поморщившись. Может, вернулся в повозку? Не важно, он его разыщет. Мальчишка не жилец, даже если об этом еще не догадывается.
Удивило Ансельмо и то, что Франсиско Моралес был еще жив. Он чуть было не усомнился в своей меткости, но в следующий момент понял, что не промахнулся: пуля вошла в спину, на земле виднелась лужа крови, а значит, выстрел попал в цель. Моралес дышал и одновременно задыхался. Он был жив, но на пороге смерти. Остановившись, Эспирикуэта с удивлением осматривал все еще живого Франсиско Моралеса. Не желая участвовать в предстоящей расправе, сын отправился поглазеть на стоявшую в отдалении повозку Моралесов. Эспирикуэта не обратил на него внимания – этот момент, как и эта земля, целиком принадлежал только ему.
Он подошел к телу вплотную и наступил на неподвижную руку, опасаясь, что раненый что-нибудь предпримет для своей защиты, но тот не шелохнулся: не застонал от боли и не попытался вырвать руку из-под башмака, тяжесть которого не столько причиняла боль, сколько унижала его. Единственное, что еще оставалось живым во Франсиско Моралесе, были его глаза и рот. Заплаканные глаза понимали, что конец близко, понимали они также и то, кто палач. Рот пытался что-то произнести – безуспешно. Казалось, Франсиско Моралес его умоляет, хотя Эспирикуэту мало волновало, что собирался сказать хозяин своему бывшему пеону, ставшему его палачом. Его занимало лишь то, что хозяин валяется у него в ногах и ничего не может с этим поделать. Он с жадностью наблюдал, как надменность и превосходство покидают это тело и это лицо.
