В последующие годы земля Линареса давала очень скудные урожаи апельсинов – и это при отсутствии вредителей и заморозков. Хозяева, привыкшие к изобилию, растерянно пересчитывали собранные апельсины, но результат был все тем же: в ящиках оставалось много места, которое нечем было заполнить.
Никто из них не вспомнил о пчелах. Никто не потрудился их сосчитать. Кроме Симонопио.
Наконец-то я здесь. И хоть я грубый, упрямый и невежественный эгоист, но я продолжаю говорить с тобой, зная, что все эти годы он спокойно дожидался меня. И ждет сейчас по ту сторону холма, куда ведет тропинка Рехи.
Он знает, что я приехал, но он терпелив: он ждал так долго, что не против подождать еще. В его распоряжении все время этого мира. Няня Реха покачивается рядом с ним в кресле-качалке в том самом мире, который некогда с радостью встретил их под мостом, где оба провели свои первые часы и увидели первый свет. В этом мире, где время не движется, они припасли местечко и для меня.
Я хочу к ним, но боюсь. Меня пугает, что они увидят, каким я стал, – что я старик. Боюсь, Симонопио будет ждать, что я снова стану карабкаться по апельсиновым деревьям, ловить жаб, щелкать зубами орехи и дам приют потомкам блох, вшей и клещей, которые обитали на наших телах много десятилетий назад. Но я давно разучился быть ребенком.
«Слушай внимательно и мотай себе на ус, Франсиско». Теперь я отчетливо его слышу, словно он говорит мне на ухо, но я сопротивляюсь. Он зовет меня до боли знакомым голосом, он напевает мне своим особенным голосом, но мне страшно. Я боюсь, глядя ему в глаза, признаться, что в течение многих лет старался его не вспоминать, что десятилетия оставался слеп и глух к его зову, что последние лет пятнадцать потратил и вовсе впустую. И, поскольку сейчас я слышу, вижу и понимаю то, чего не мог раньше, я осознаю, что всегда слышал его зов, настойчивый, неустанный, сильный.
Мне страшно взглянуть ему в лицо и прочесть на нем разочарование.
Сейчас вокруг нас кружатся пчелы, и я понимаю, о чем они просят своим пением: «Приди-приди-приди, приходи быстрее, быстрее, беги бегом». И я знаю: это он их послал. Теперь я тоже слышу: слабый детский вздох рождается где-то внутри меня. Я всматриваюсь в себя и нахожу ребенка, каким был когда-то. С годами этот ребенок никуда не делся. Он ждал меня все это время и говорил со мной на языке Симонопио: погруженный в воспоминания, иной раз молчаливый, терпеливо ожидающий, что его выпустят на свободу.
В нем – во мне – нет больше места обидам и ревности, и он взволнован – я взволнован, – потому что этот день наконец-то настал. Он приветствует меня, как старого друга, и напоминает, что когда-то мы были смелыми и безрассудными и не пасовали ни перед чем. Он просит, чтобы мы как можно скорее отправились в путь. «Я соскучился», – говорит он, и радость, которую я испытываю при мысли, что скоро снова вернусь к битвам апельсинами, к беготне во все лопатки, к лазанью по деревьям, к игре в прятки до упаду, к плаванию в реке, к ощущению в своей руке надежной руки Симонопио, захватывает меня целиком.
Я не противлюсь. Воспоминания больше не кажутся мне далекими. Время отныне измеряется не годами, а чистой радостью. Он протягивает мне руку. Я с радостью тянусь к его руке. Он просит, чтобы я ступал за пчелами по тропинке Рехи, потому что в конце ее меня ожидает брат. А я ему говорю: «Подожди немного. Сначала мне надо кое-что завершить». Хоть я и отделываюсь постепенно от несносного старика, в которого превращался день ото дня, но пока что – пока что – меня не пускает ответственность. Все, что осталось от уроков моей мамы. Сбросить ее с себя не так-то просто. Я не могу взять и уйти, пусть даже всем сердцем мечтаю о воссоединении. Я должен кое-кого предупредить. Нико, ты уже знаешь, что я тебе скажу:
– Возвращайся назад без меня.
Парень слегка ошарашен, но меня уже ничто не остановит.
– Возьми все деньги из моего кошелька и расскажи эту историю моим детям. Они знают ее отрывочно. Настало время услышать ее целиком. Скажи им, что я люблю их, что они стоили тех лет, какие я провел, не видя брата. Скажи, чтобы держались теневой стороны улицы. Чтобы слушали глазами, смотрели кожей и чувствовали ушами, потому что жизнь говорит со всеми нами, а нам нужно лишь уметь ее слушать, видеть, чувствовать.
Я понимаю, что это запоздалые уроки, но раньше я был к ним не готов. Меня охватывает сожаление за потраченное впустую время, когда я мог все это рассказать им лично, когда пытался это сделать: когда они были детьми, когда их глаза блестели, будто звезды. Сейчас уже слишком поздно, и краткого послания из уст незнакомца будет вполне достаточно.
В добрый путь и тебе, и мне. Я тебя покидаю, потому что ребенок, которым я был, мальчик по имени Франсиско-младший, очень этого хочет. Прямо сейчас он говорит мне: «Давай, Франсиско, пошли, хватит болтать, я хочу гулять». И все, что я могу, – только прислушиваться и повиноваться.
