– На, возьми его поддержать. Это теперь твой сынуля, – Алиса дала младенца, своё дитя умершему внутри Егору – Правда ведь он такой сладенький?
– Очень, – нож появился из рукава и поднялся над ребёнком – дай-ка отрежу кусочек!
Удар.
Егор попал в живот младенца. Кровь брызнула во все стороны, будто произошёл кровавый взрыв. Капли летели на лица Егора и Алисы, а когда достигли цели, то отлипать уже не собирались, став частью их лиц. Алиса стояла, разинув рот и вытаращив глаза на своего умирающего сына, младенческий визг от боли и шок сковали её тело. Слёзы медленно покидали её глаза в надежде на соединение со снегом. Из правого глаза Егора потекла кровавая слеза, будто частичка добра в совокупности с накопившейся злобой покидали его.
Младенец покинул руки своего убийцы и упал на снег. Всё было кончено. Дитя Алисы, визжа от сильнейшей боли, начало глотать снег, который переливаясь с режущим слух криком умирающего ребёнка издавал совершенно новый звук. Уши Егора поймали его, и в этот момент убийца оцепенел. Начался нервный тик. Егор улыбнулся. Впервые со смерти бабули его улыбка сияла, но свет тот был не добра больше. Он услышал то самое. Да, вот оно – то, что он так долго искал, чего с такой животной нетерпимостью желал и всеми частичками своего тела лелеял в своём бедном и больном подсознании. То самое… пение снега.
– Кхм-кхм, Казимир, убери фонарик от лица. Фантазёр чертов, что за бред? Как ты это выдумал-то, ё-моё? Это никак с уликами не сходится.
– В смысле не сходится?
– В прямом. Пока ты чушь нёс, мы успели в шаурмичной Рождество справить и соседку допросить.
– Ага. И что она?
– Что-что, кошек резал твой «благодетель».
– Кошек резал?
– Кошек резал. И откуда ты, блин, Федьку взял? Не было никакого «бездомного котёнка» Федьки.
– Ай да плевать. Дело – дрянь. Что это за чёрт тогда?
– Дмитров Егор Олегович. Шизофреник. Помешался на этом «пении снега» и никуда из дома не выходил уже неделю. Так… Ага… Так-так…
– Что?
– Да Михалыч опять всё дело оплевал.
– Я говорил не давать этому старому пердуну бумаги.
– Да знаю я, чёрт возьми. В общем, дело плёвое: шиз в приступе ярости и возбуждения от вида такой… кхм-кхм… прелестной дамы убил и её и её ребёнка.
– Всё это, конечно, замечательно. Но тут могут спросить точную причину убийства.
– Ты в уши долбишься? Он – шиз! Ш-И-З! ШИЗ! ШИЗО…
– Да понял я. Ладно, давай отойдём.
Снег падал хлопьями, он так медленно опускался на нашу грешную землю, что казалось будто всё в этом мире остановилось и больше никогда не двинется. Эти белые снежинки такие чистые, такие красивые по сравнению со всем человеческим. Ляпота. Снег всегда меня завораживал своей беззаботностью и свободой, своей прелестью форм и какой-то скрытой силой.
Мы с Молоковым отошли за угол от места ужасного преступления. Эх, бедный малыш, а ведь ему и четырёх месяцев не было. Сигарет у меня так же не было, давно я их не покупал, да и не приходится, когда есть такие благодетеле товарищи. Молоков со свойственной ему брутальностью достал заветную пачку и подал мне смертельную трубку. «Значит всё не так уж плохо на сегодняшний день» – золотые слова не менее золотого человека. Молоков вытащил из внутреннего кармана свою старинную семейную реликвию – зажигалку в виде орла – и дал мне прикурить.
Этот дым. После тяжёлой умственной работы, сравнимой лишь с трудом заводского работяги, нет ничего лучше.
– Знаешь, Толя, я тут подумал…
– О чём опять?
– Об этом… о снеге. Мне вот интересно теперь, а какое оно – пение снега…
