В свое время я намеренно оборвал контакты с несколькими прежде близкими друзьями и коллегами. И как раз по этой причине – они тупо не умели признавать свою неправоту. Не умели извиняться за собственные косяки и признавать собственные ошибки и не умели быть благодарными.
Не остановившись на извинении, Родион, отпив своего кофе, снова заговорил, крутя в блестящих от масла пальцах беляш:
– Обычно я держу эмоции в узде. Меня это не оправдывает, конечно…
– Ты там сказал, что недавно мать похоронил. Так что тебя понять можно – возразил я – И я тебя очень хорошо понимаю.
Подняв на меня взгляд, он заглянул мне в глаза и понимающе кивнул:
– Ты тоже?
– Да. И не так давно.
– И как?
– Опустошение – ответил я – Ощущение, что тебе вырвали здоровенный такой кусок тела.
– У меня ощущения схожие. Но сорвался я по другой причине. Там я свое отплакал еще на поминках. А на тебя сорвался из-за закончившегося как раз перед этим телефонного разговора. Еще кофе, коньяка и беляшей?
– Коньяк ведь дорогущий прямо – заметил я, успев выпить свою порцию и высоко оценить плещущий в кофе алкоголь.
– Значит с дешевыми беляшами и кофе сочетается просто отлично – он впервые улыбнулся действительно открыто и почти весело – Я за беляшами – ты за кофе?
– Договорились…
Встретившись на этом же месте через минут пять, наполненных стоянием в очередях, мы уселись на тех же местах, разлили по стаканчикам кофе и снова занялись беляшами. Солнышко припекает, воздух после дождя свежий, усталые после дороги мужики задержались на безымянной развилке, чтобы пополнить силы и продолжать свой путь.
– Готовишься? – Родион задал этот вопрос после очередного съеденного беляша и после того как еще раз оглядел салон моей машины, не упустив из виду и грязные свертки на полу.
Дополнять вопрос нужды не было – и так понятно, к чему я «готовлюсь». Поэтом я кивнул и, неожиданно для самого себя, начал рассказ о том, как решил перебраться жить в относительную глушь, как бодро собирался и насколько грандиозные планы строил. Хотя разговорился я вовсе не неожиданно – сытная еда и немного алкоголя сыграли свою роль и неплохо так. В результате я рассказал вообще все о происходившем со мной после отъезда из Москвы на старом внедорожнике. Хотя мне скрывать и нечего. Да и рассказывать особо нечего. Родион изредка задавал вроде бы небрежные, но меткие вопросы, я отвечал и так вот рассказал все без утайки. В особенно ярких красках я описал последние два дня – убийство в Пятерочке, спятившие люди в деревне, охота за оружием…
– Ясно – кивнул Родион.
– Что ясно? – этот короткий ответ меня обескуражил и даже чуток обидел. Я тут столько всего нарассказывал кровь леденящего, а он мне «Ясно», будто я поход в библиотеку описал.
– Что ясно? Ну, ясно что ты реально барахтаешься, реально стараешься в этой непонятной и пугающей ситуации…
– Спасибо. Это на самом деле так…
– И при этом ты пребываешь в панике, Тихон. Тебя уже захлестнуло, ты уже нахлебался и быстро идешь ко дну – просто пока еще не понял этого.
– А? – я уставился на него в полном изумлении, едва не выронив почти пустой стаканчик с кофе и коньяком – Я в панике?!
Вот сейчас мне действительно стало максимально обидно. Аж в глазах защипало и в корнях волос. И жаркая волна ударил от живота в голову. Я в панике?! Я с утра до ночи в делах, что-то пытаюсь успеть, договориться, сделать…
– Погоди кипятиться – попросил Родион – Я поясню, если ты не против, Тихон.
– Да уж был бы благодарен! – пробурчал я, вытягивая из пачки сигарету – Закурите?
– У меня свои.
Я даже не удивился, увидев вытащенный из другого кармана серебристый тонкий портсигар и серебристую зажигалку, издавшую при открывании удивительно мелодичный звук. Сигареты он курил очень тонкие, коричневые, с золотым фильтром. Ну я и Винстону синему рад. Мы сделали по затяжке, выдохнули, наполнив салон машины дымом и сквозь эту пелену я требовательно уставился на чуть ли не оскорбившего меня незнакомца. А я его так радушно встретил в своем внедорожнике!
– Паника всегда одинакова, Тихон. Но у разных людей и выражается она по-разному. Ты уж поверь – я это по своей работе знаю как никто другой.
– А кем ты…
– Об этом позже. Сначала я бы хотел объясниться, чтобы ты перестал на меня обижаться. Паника… а особенно затяжная и неизбежная… это штука страшная, Тихон. Кто-то, поймав это состояние по той или иной причине, уходит в ступор и перестает реагировать, кто-то начинает бухать, кто-то совершает под чужим воздействием очень глупые и плохие поступки.
– Ну я не бухаю. Разве что в меру выпиваю – вот как сейчас.
– А кто-то внешне сохраняет относительное спокойствие, даже улыбается и все время что-то делает, причем даже вроде в правильном направлении – грубо говоря, оказавшись в океане сложной неприятной ситуации, он не бросает весла утлой шлюпки, а начинает грести к виднеющемуся вдалеке берегу. Я не слишком сложно выражаюсь?
– Нет. Я понял. Я сижу в лодке и гребу к берегу. Пока даже приятно звучит.