Я Я уезжаю в Москву. Поступать в МГУ. А ты можешь сдохнуть на этом диване.
И теперь пора в ванну. Карамзин сдохнет сам. А я уйду, как аквалангист – брюшком к небу, спиной в глубину. Старец, прощай!
Лихо бросаюсь через пожелтевший борт, ноги вверх.
Звук плещущейся воды, не хватает разве лишь криков чаек.Это кафе чудом уцелело после бомбежки Сочи, скрылось от прицелов олимпийских снайперов под лианами бугенвиллии. Я обнаружил его случайно, когда уже не мог бежать после морга («Вы хорошо знали эту девушку? Где ее документы?»).
Здесь я сел – спиной ко входу, лицом к затянутому листвой окну. Отдохну под ленивым вентилятором и побегу дальше.
– Меню, да?
Я не оборачиваюсь.
– Наверно, не надо. Просто водки. Полстакана. И кусок хлеба.
– Водка теплый у нас, холодильник сломан.
– Тогда целый стакан.
– Хорошо. Ты тоже из Москвы?
– Да.
– Сразу видно.
Голос удаляется, поскрипывая деревянным полом. На смену ему врываются два других, со стороны моря. Продолжают жаркий диалог:
– Вчера Фишка приехал, с утра бухой уже. Стоит внизу в холле, смотрит по сторонам, не понимает вообще, где он.
– Как всегда.
– А там уборщица, полы натирает, на гостей любуется. Ты слушаешь?
– Да, просто меню смотрю попутно.
– И уборщица видит Фишку и говорит: «Ой, а я ж тебя узнала, ты ж етот, артист известный!»
– И что?
– А он ей: «И я тебя тоже узнал! Ты – бабка!»
Борис Мельхиорович смеется, постукивая ладошками по столу в мыльных узорах. Эдвард Булатович вздыхает:
– И ведь отбоя от предложений у него нет. Русские режиссеры – странные люди. Будут мучиться до последнего кадра. Не кино, а Сталинградская битва. Смотри, тут на столе горчица.
– Еще бы! Зря я тебя сюда вел, что ли? Все, как в наше время: с коричневой корочкой.
– Аутентично.
– Не умничай. Давай-ка ее на черный хлебушек намажем, посолим и сожрем спокойно. Вот где счастье-то, Эд! Ни одна скотина не смотрит тебе в рот и не напишет потом в газете: «За ужином хозяева фестиваля устало ели устриц, доставленных с Лазурного берега…
– …и запивали холодным шабли урожая тысяча восемьсот двадцать пятого года». Ты прав. Полчаса свободы у нас есть…
– …сказал он, сверкнув золотыми часами с турбийоном.
– С хуйоном! Давай, Боря, еще пельменей вот этих закажем, а?
Не дождавшись стакана водки, хрипя от внезапной головной боли, спиной к двум весельчакам в белых сорочках, я крабом пробираюсь к выходу, почти наощупь; бьюсь об угол стола, роняю на пол салфетки, одна прилипает к сандалии, избавиться от нее невозможно будет до самой смерти, это белая метка.
Но пора вернуться в блистательный эпизод самоубийства.
Согнутый в наполненной ванной недописанным иероглифом, вверх тормашками, руками-щупальцами я пытаюсь, держа себя за окостеневшие ноги, подтянуться, вывернуться, выбраться – но невозможно. Застрял. Голова над водой озирается лохнесским испуганным взглядом.
Чаплин бы рад был такому ржавому гэгу.
Куда теперь дальше? Вода уже у бортов, но я не могу дотянуться до крана. Прочь с экрана! Бычок-неудачник. Хиштербе.
ТИТР НА ФОНЕ ВОДЫ, ЛЬЮЩЕЙСЯ НА ПОЛ. Сколько времени он провел в таком положении, неизвестно.
В ванную входит суровый старец, оглаживает бороду, смотрит на полупокойного голубыми глазами, пальцем грозит:
– Ах, ешь твою мать! Ты что же творишь?
– Вы – Федор Кузьмич?
– Я? Ты что, парень? Я сосед снизу. Ты меня залил.
– Помогите мне выбраться отсюда. Пожалуйста.Спустя сорок три минуты.
На тусклой кухне, за нетрезвым столом мы сидим с моим спасителем. Я в той же мокрой одежде, в которой хотел погрузиться на кровавое дно. Старик качает головой, завершает монолог:
– Так что, сценарист, не валяй дурака. Дали в морду – не страшно, а даже полезно. Денег нет – тоже надо такое пережить. Что там еще? Жена стерва? Нормально. Я с такой уже сорок четыре года живу. Сын у меня погиб. Ты думаешь – в Чечне? – Старик смотрит на меня, усмехается. – Нет, он бандитом был. Полюбила его девка одна. Хорошая девка, сил нет. Знаешь, прям как с иконы сошла, прости Господи. И полюбила. Она знала, чем он занимается, и никогда слова не сказала. Он людей убивал, а она ему ужин готовила и ждала. О сюжет! Встречала, кровь чужую с ботинок вытирала и на стол накрывала. Красиво так, со свечами, с салфетками. Затейница вообще, рукодельница. Шила хорошо. Сама им в спальню абажур смастерила… Однажды сын заказ получил на бизнесмена одного крупного, дали ему задаток огромный. И пошел он в загул. По пьяни врезался на машине своей… на этом, на «бумере». Никакие подушки не спасли. И что она?
– Что?
– А она… – Старик вглядывается в закатный пейзаж на моем лице. – Ну и рожа у тебя, сценарист, ох, рожа! Слушай, не пиши ты всякую муть, пиши сериалы. Так, чтобы не оторваться. Сосед плохого не посоветует.
– А что она?
