— Ваш сценарий прекрасен, но пока ущербен. Вы не поставили ясных целей перед «Союзом Б». Мы не стали дожидаться второй серии и явились прежде, чем вы напишете ее. Марк, к черту кино! Не отвлекайтесь на пустяки. Давайте делать жизнь! У вас в руках великий шанс.
— Кто дал вам мой сценарий?
— Марк, какое это имеет значение? Это, право же, несущественно. Это вздор. Мы преклоняемся перед вашим талантом и приглашаем вас отвлечься от праздных выдумок и творить по-настоящему. Что и есть мечта любого драматурга. Разве не наслаждение увидеть, к примеру, как наяву разрушается громада МГУ?
— Наслаждение?
— Да. В первую очередь мы ставим перед собой сугубо эстетические задачи. Мы мыслим образами. Державе нашей — я повторюсь — в нынешнем состоянии не суждено долго жить. Эсхатологические предчувствия отнюдь не сон, не утренний туман. Но нынешняя агония России скучна, томительна, бездарна. Так пусть она умрет красиво! А на руинах будет выстроена иная цивилизация, с другими ценностями и законами. И, вероятнее всего, под другим именем. Мы, пятеро основателей «Союза Б», готовы взять на себя всю ответственность за это великое крушение с тысячами жертв…
Катуар поднимается на тахте, раскручивая с самурайской одержимостью Лягарпа за лапку:
— А ну, все пятеро, пошли вон отсюда! Быстро!
Пездель облизывает губы бледным языком:
— Сударыня, сие предложение мы делаем не вам, а великому человеку, рядом с которым вы имеете счастье находиться.
— Я же сказала — пошли вон! — Катуар крутит Лягарпа над головой. Тот тяжелеет на глазах.
Пездель смотрит на меня, протягивает руку в поисках духовного подаяния:
— Марк! Я обращаюсь к вам. Из-за лягушонка вы готовы пренебречь великой целью?
Я любуюсь моей Катуар в оранжевых штанах. Оранжевый — цвет моего спасенья. Тесто сухими кусками отваливается с меня, хрустит под ногами. Пездель чуть сгибает колени, избегая смертельных лапок Лягарпа:
— Марк! Не будьте глупцом! За нами!
— Гражданин! — я смеюсь. — Как вас там на самом деле? Хорошо, пусть Пездель. Так вот, гражданин Пездель, пройдите на выход с овощами. И я вам не Марк. Не Марк!
Клуб «Ефимыч», за 14 лет до откровения Марка.
Требьенов срывает очки, запотевшие от моего рассказа. Он озирает клуб «Ефимыч» матовым взглядом, голос его наполняется влагой:
— И сколько там комнат?
— Кажется, пять. Мы сидели на кухне, так что я пока не пересчитал.
— Слушайте, это же такое везенье. Вам в руки падает почти что принцесса. Женитесь на этой Хташе немедленно! Завтра! Пока папа не одумался.
— Да?
— Да! Вас, пацана из Таганрога, с этим ужасным говором, полюбила дочка профессора с пятикомнатной квартирой в лучшем доме Москвы.
— Там один туалет, как наша с Бухом комната…
— Не издевайтесь! Если не хотите, дайте адрес, я сам женюсь. — Требьенов смотрит на свое отражение в тусклом лезвии ножа. — Хоть женщин ненавижу. Но мне для здоровья нужна большая жилплощадь и вахтер внизу.
Каков подлец, не так ли, мой верный Бенки? Пират Азовского моря. Только и я, убогий жених, не лучше. Хорошо ловится рыбка-песочник на крючки из сталинской бронзы.
— А чем занимается папа-профессор? — Требьенов играючи направляет нож мне в живот.
— Бенкендорфом.
— О! — Требьенов роняет нож на пол, наклоняется, показав многострадальную лысину. — Нож упал. Кто-то придет. Может, сам Бенкендорф? Очень жду! У меня, кстати, есть на примете одна квартира в доме не хуже вашего. Остается ею завладеть аккуратно. Это очень сложная драматургия.
— Какая квартира?
— Неважно. Расскажите — как идет ваша работа с Мир Мирычем? — Требьенов вытирает нож салфеткой.
— Я ему отдал сценарий. Читает.
— Если все получится, с вас банкет в «Ефимыче», — бросает салфетку на стол.
— Зачем?
— Так принято у нас, творческих интеллигентов.
Берет нож и отрезает мягкий кусок свиной отбивной, вносит бережно в рот и шевелит челюстями, кушает. Бесит, бесит.
— Хорошая здесь еда, — говорит Требьенов сквозь отбивную. — Но надо, наверное, на вегетарианскую переходить. Это сейчас модно в Москве. Некоторые даже начали в Тибет ездить.
— А очки у тебя — тоже потому что модно?
— Конечно. Они без диоптрий. Но смотрите — какая оправа! А что вы сидите? Закажите себе кофе.
— Тут дорого.
— Ничего, скоро вас будет домработница Лилия кормить.
— Роза.
— А я все сам, все сам. Нет у меня ни Лилии, ни Розы. Устроился на телевидение. Помощником режиссера. — отрезает еще кусок томительной свинины. — Вот где жизнь! Люди без стыда и совести. Одни подонки. Самовлюбленные, жадные, наглые. В общем, мне с ними просто. Еще надо научиться палочками есть.
— Зачем?
— Вы не слышали? В Москве уже открывают японские рестораны. Как вы тут живете? Ничего не знаете. Оставались бы в своем Таганроге. Что вам Москва? И зачем… Ой!
Требьенов отодвигает тарелку с умирающей отбивной, смотрит поверх моей головы и шепчет:
— Пришел…
— Кто?
Требьенов меня уже не слышит, он встает и улыбается сквозь дым.
— Добрый вечер! Спасибо огромное, что нашли для меня время.
У столика тяжело дышит Йорген, раскланивается по сторонам, будто выступил с удачной арией. Требьенов холит его взглядом, отодвигает стул:
— Садитесь, пожалуйста.
