— Мне ничего уже не надо. Я и так пропал.
— Перестаньте! Напишите мне быстро сценарий арт-хаусной короткометражки. Денег заплатить не могу, но мне нужен фильм, чтобы с ним поехать в Канны. Арт-хаус тем и хорош, что его можно снять хоть на бабушкину кинокамеру. Чем хуже снято, тем выше похвалы.
— Шарлатанство какое-то.
— Вот вы и заинтересовались!
— Отстань.
— Ха-ха! Думайте быстрее, а то попрошу еще кого-нибудь. Но я звоню не только за этим. У меня есть для вас большой сюрприз. Приезжайте завтра. У меня теперь свой кабинет на «Мосфильме». И купите себе уже мобильный, так нельзя!
Короткие гудки входят в резонанс с моим пульсом. Левая нога просит пить. Все утопить. В ванну. Какое слово было последним перед смертью? Отстань? Сойдет.
А ты, глупый Бенки, уже решил, что это тот самый звонок, который меня спасет?
Когда ванна наполнена наполовину, я бросаю в нее полпачки запекшейся соли. Взбалтываю рукой поминальный коктейль в мутной ванной. А теперь, как Ами учила, надо выступить экстравагантно, почуди΄ть всем своим весом. Зрителей нет? Посажу в партер Лягарпа.
Пока я веду все эти нероновские приготовления, посмотрим флешбэк напоследок.
Подвал в переулке Вечность. Карамзин лежит на диване фон Люгнера, гладит свой блинный живот.
КАРАМЗИН Мой бычок ненаглядный, назвать дату смерти твоей?
Я Нет!
КАРАМЗИН Боишься, как я погляжу?
Я Просто не хочу.
КАРАМЗИН Не волнуйся, это случится не завтра.
Я Все равно, не надо.
КАРАМЗИН А как жить хорошо, когда день твоей смерти известен. Разве нет?
Я Нет, нехорошо… Это страшно.
КАРАМЗИН Не надо бояться. Запомни — день твоей смерти…
Я Не надо! Заткнись!
Карамзин поднимается, скрипя нацистской кожей, смотрит на меня глазами утопленника.
КАРАМЗИН Ты стал слишком смелый.
Я Я уезжаю в Москву. Поступать в МГУ. А ты можешь сдохнуть на этом диване.
И теперь пора в ванну. Карамзин сдохнет сам. А я уйду, как аквалангист — брюшком к небу, спиной в глубину. Старец, прощай!
Лихо бросаюсь через пожелтевший борт, ноги вверх.
Звук плещущейся воды, не хватает разве лишь криков чаек.
Это кафе чудом уцелело после бомбежки Сочи, скрылось от прицелов олимпийских снайперов под лианами бугенвиллии. Я обнаружил его случайно, когда уже не мог бежать после морга («Вы хорошо знали эту девушку? Где ее документы?»).
Здесь я сел — спиной ко входу, лицом к затянутому листвой окну. Отдохну под ленивым вентилятором и побегу дальше.
— Меню, да?
Я не оборачиваюсь.
— Наверно, не надо. Просто водки. Полстакана. И кусок хлеба.
— Водка теплый у нас, холодильник сломан.
— Тогда целый стакан.
— Хорошо. Ты тоже из Москвы?
— Да.
— Сразу видно.
Голос удаляется, поскрипывая деревянным полом. На смену ему врываются два других, со стороны моря. Продолжают жаркий диалог:
— Вчера Фишка приехал, с утра бухой уже. Стоит внизу в холле, смотрит по сторонам, не понимает вообще, где он.
— Как всегда.
— А там уборщица, полы натирает, на гостей любуется. Ты слушаешь?
— Да, просто меню смотрю попутно.
— И уборщица видит Фишку и говорит: «Ой, а я ж тебя узнала, ты ж етот, артист известный!»
— И что?
— А он ей: «И я тебя тоже узнал! Ты — бабка!»
Борис Мельхиорович смеется, постукивая ладошками по столу в мыльных узорах. Эдвард Булатович вздыхает:
— И ведь отбоя от предложений у него нет. Русские режиссеры — странные люди. Будут мучиться до последнего кадра. Не кино, а Сталинградская битва. Смотри, тут на столе горчица.
— Еще бы! Зря я тебя сюда вел, что ли? Все, как в наше время: с коричневой корочкой.
— Аутентично.
— Не умничай. Давай-ка ее на черный хлебушек намажем, посолим и сожрем спокойно. Вот где счастье-то, Эд! Ни одна скотина не смотрит тебе в рот и не напишет потом в газете: «За ужином хозяева фестиваля устало ели устриц, доставленных с Лазурного берега…
— …и запивали холодным шабли урожая тысяча восемьсот двадцать пятого года». Ты прав. Полчаса свободы у нас есть…
— …сказал он, сверкнув золотыми часами с турбийоном.
— С хуйоном! Давай, Боря, еще пельменей вот этих закажем, а?
Не дождавшись стакана водки, хрипя от внезапной головной боли, спиной к двум весельчакам в белых сорочках, я крабом пробираюсь к выходу, почти наощупь; бьюсь об угол стола, роняю на пол салфетки, одна прилипает к сандалии, избавиться от нее невозможно будет до самой смерти, это белая метка.
Но пора вернуться в блистательный эпизод самоубийства.
Согнутый в наполненной ванной недописанным иероглифом, вверх тормашками, руками-щупальцами я пытаюсь, держа себя за окостеневшие ноги, подтянуться, вывернуться, выбраться — но невозможно. Застрял. Голова над водой озирается лохнесским испуганным взглядом.
Чаплин бы рад был такому ржавому гэгу.
Куда теперь дальше? Вода уже у бортов, но я не могу дотянуться до крана. Прочь с экрана! Бычок-неудачник. Хиштербе.
ТИТР НА ФОНЕ ВОДЫ, ЛЬЮЩЕЙСЯ НА ПОЛ. Сколько времени он провел в таком положении, неизвестно.
В ванную входит суровый старец, оглаживает бороду, смотрит на полупокойного голубыми глазами, пальцем грозит:
— Ах, ешь твою мать! Ты что же творишь?
— Вы — Федор Кузьмич?
— Я? Ты что, парень? Я сосед снизу. Ты меня залил.
— Помогите мне выбраться отсюда. Пожалуйста.
