Надо заметить, для Марнейи я был добрым правителем, так что местные жители меня любили и даже боготворили. Никаких податей, все равно с них нечего взять. Если случался неурожай или погибал скот, я отправлял туда караваны с продовольствием, так как мне было совсем не нужно, чтобы городишко вымер. Все, что требовалось от марнейцев – это чтобы они мне прислуживали, когда я туда наведываюсь, да в мое отсутствие сметали песок и соскребали птичий помет с дворцовых ступеней.
И не творилось в этой дыре никакого «распутства, от коего окрестные пески содрогались», это уже плод нездоровой фантазии Унбарха. Вернее сказать, мало ли, что там происходило, у меня во дворце, местных жителей оно не касалось. Ну, разве что они по собственному почину завели обычай приводить ко мне девушек, созревших для замужества, чтобы я лишал их невинности. Это, кстати, всем чрезвычайно нравилось, недовольных не было.
– А тут он дело сказал, – одобрительно заметила Лиум. – Только все равно не к месту вылез. Лучше б свои свитки написал, чем у Тейзурга-то черкаться, тогда б, глядишь, и не помер. Ну, читай дальше.
– Может, сделаем перерыв и сходим в трапезную? – предложил Гаян.
– И то верно.
«Итак, я приготовился к обороне до разумных пределов и очередному уходу. Пояснение для тех, кто не принадлежит к числу моих малоуважаемых беспристрастнейших коллег: уход с помощью «клинка жизни» – это не самоубийство, хотя с точки зрения неискушенного наблюдателя разницы никакой. Это, скорее, можно сравнить с тем, как змея сбрасывает старую кожу или, если угодно, человек ради спасения срывает с себя загоревшийся плащ. Такой уход из физической оболочки позволяет сохранить ясный ум, здравую память и полную магическую дееспособность (при условии, что вам есть что сохранять). Несколько важных моментов. Любое оружие для этого не сойдет, нужен «клинок жизни» – ритуальный нож, особым образом заклятый. Бить надо точно в сердце или в печень, первое предпочтительнее. В момент удара не следует находиться в угнетенном состоянии, предаваться отчаянию или страху, чувствовать себя безнадежно проигравшим и т. п., иначе есть риск, что все пойдет насмарку. Я не раз пользовался этим способом, когда меня загоняли в угол, и в то же время для меня не секрет, что далеко не каждый из почтеннейших и беспристрастнейших на это способен. Тех же простых смертных, кто читает мои записи ради того, чтобы узнать правду о марнейской драме, на всякий случай предостерегаю: не пытайтесь это проделать, у вас не получится. Бесспорно, бывают ситуации, когда самоубийство – наиболее достойный или наименее болезненный выход из западни, но это будет всего-навсего смерть, а не уход высшего мага по тропе, начертанной «клинком жизни».
Осада длилась около месяца, Унбарх со своими адептами денно и нощно подтачивал мою защиту. Их было много, и они сменяли друг друга, а я один, и мне же надо было хоть изредка отдыхать! Незримые слои моих оборонительных заклятий постепенно истончались и слабели. Я смотрел на это философски: заставлю ораву унбарховых муравьев измотаться до полного одурения, в последний момент так или иначе ускользну, а потом вернусь и отыграюсь.
Солнце уже село, когда сторожевые заклятия сообщили о приближении чужака. Одного. В «плаще доброй воли». Потом с ворот прибежал стражник – свирепый и простоватый сын пустыни, вооруженный бронзовым фамильным мечом, искренне убежденный, что он охраняет своего господина, то есть меня, и от его усердия есть какой-то прок. Сообщил, что у ворот стоит человек, с головы до пят закутанный в черное, требует встречи со мной. Предполагая, что это либо парламентер почтеннейших и беспристрастнейших, надумавших предложить мне сомнительную сделку, либо провинившийся унбархов адепт, которого послали сюда в наказание, чтобы он исторг два-три заурядных оскорбления и был испепелен на месте, я пошел к воротам. Какое-никакое, а развлечение.
