Она поймала в зеркальце взгляд водителя; на долгую секунду взгляды их сцепились, и Ния внутренне напряглась, ей показалось, что он
…Ее дом, ее крепость… Декстер обрадовался, бросился навстречу, залаял звонко. Ния налила себе виски, которое терпеть не могла, упала на диван, пригубила, задерживая дыхание – уж очень противный запах! Декстер примостился рядом, прижался горячим боком к ее бедру. В доме стояла непривычная, неправдоподобная тишина; едва слышно с придыханием раскачивался маятник старинных часов, похожих на башню; на ковре лежали тусклые солнечные полосы. В доме их было только двое – Ния и ее маленькая собачка.
Она уснула на диване, опьянев от виски. Проснулась, когда было уже темно. Окна угадывались неясно – стояли длинными узкими колоннами, словно разделяли пространство, и казалось, что гостиная за ними продолжается куда-то в бесконечную даль; ненастье, как и было обещано, прекратилось, и ему на смену в природу снова пришли покой и умиротворение.
Ния на ощупь включила торшер у дивана и с удивлением почувствовала, что проголодалась.
Она открыла холодильник, рассматривая пластмассовые коробочки и баночки с пестрыми наклейками, свертки и бутылочки с разноцветными соусами – хозяйством занималась Настя; набросала в тарелку всего подряд: мяса, копченой рыбы, сыров, каких-то салатов, добавила пару кусков хлеба. Включила телевизор. Плеснула в стакан виски – гулять так гулять. Настя, видимо, не придет ночевать. Ну и прекрасно. Идите к черту, оба!
Засыпая на широкой супружеской постели, Ния сквозь некрепкий полупрозрачный еще сон услыхала звук отпираемой входной двери и голоса и поняла с каким-то чувством покорности и безнадежности, что Настя вернулась не одна, и она, Ния, почему-то знала, что подруга вернется не одна. Все время знала. Знала и… ждала.
Она так и не сумела уснуть, прислушиваясь к их голосам – визгливому частящему Насти и негромкому и неторопливому басу ее приятеля, – звяканью посуды, смеху, шагам, приглушенной музыке – они включили телевизор, и, похоже, чувствовали себя как дома. Ния лежала, теребя ушки сонного Декстера, задерживая дыхание, стремясь унять бешено бьющееся сердце. Больше всего ей хотелось вскочить с кровати, побежать вниз и заорать базарным голосом: «Пошли вон! Это мой дом! Вон отсюда!» Но она понимала, что никуда не побежит, а останется лежать, притворяясь, что спит, и будет прислушиваться к их голосам, наливаясь тревогой, тоской и дурными предчувствиями…
Федор Алексеев выбрался из машины, достал с заднего сиденья торбу из «Магнолии». В окнах горел свет. Шторы были задернуты. Он зашагал к дому. Открыли ему сразу.
– Федичка, родной! – Настя, радостно завизжав, втащила его в прихожую. Федору показалось, что она пьяна. – Молодец, что пришел! А мы уже думали, куда ты делся! Ни слуху ни духу!
Песик Декстер бросился под ноги, заливаясь лаем. Голос у него был тонкий и визгливый, и Федор подумал, что вдвоем с Настей они составляют слаженный дуэт. От этой мысли ему стало немного легче. Он не узнавал себя, он не знал, зачем он здесь, он не знал, чего ожидает от встреч с Нией. Дураку понятно, что тупик. Он не видел ее с тех самых пор, как она явилась незваной, почти две недели назад. Бесконечные две недели, в течение которых его мысли, восприятие и намерения менялись, как погода осенью. Сначала ему было ясно, что они друзья, он подставил плечо, она оперлась, а любовь давно прошла. Прошла любовь, завяли помидоры… или что там завяло, как говорит один из его учней, Леня Лаптев. Потом он понял, что любовь не прошла, и его тянет к Ние со страшной силой. И ничего тут не поделаешь: статья не пишется, студенческие рефераты не проверяются, плюс бессонница, угрюмость, раздражение… вот и Савелий заметил, звонит по десять раз на дню, беспокоится, наговаривает на автоответчик всякие дурацкие советы и истории из книжек, где мораль и смысл сводятся к одному: все проходит, и надо просто перетерпеть. Голос у него участливый, несчастный, сюсюкающий, он называет его «Федичка». Федор не отвечает, боится сорваться и наговорить… короче, послать куда подальше, зная, что впоследствии горько раскается и пожалеет, потому что обидеть Савелия все равно что обидеть ребенка, и он действительно переживает за друга. В отличие от капитана Коли Астахова, который не отказывает себе в удовольствии потоптаться по его хребту, что предпочтительнее, так как капитана, во-первых, можно без колебаний послать, он не так трепетен, как Савелий, вернее, вовсе не трепетен, во-вторых, он не обидится, а в-третьих, сам пошлет куда подальше, выбрав самые сильные лексические единицы из своего богатого ментовского словаря.
