Сельская дорога, по коей они ехали, вливалась в город, становясь замечательно широкой и извилистой улицей, большой оживленной артерией города для его малоимущих жителей. Безлунную ночь освещало всего несколько звезд. Это был тот час, когда ночь вступает в свои права, когда магазины уже закрываются на ночь и спина почти каждого прохожего, который попадает под неровный свет, льющийся из окон, говорит только о спешке, но не по делам, а домой. Хоть улица и была извилистой, никакой дорожный мусор не представлял из себя большой преграды на всем ее долгом и величавом протяжении; так что когда карета забралась на вершину длинного и очень ровного склона, который спускался по направлению к смутно видневшемуся центру города да открывавшемуся виду двух долгих параллельных цепочек мерцающих фонарей – фонарей, кои, казалось, были призваны не столько рассеять царящую мглу, как указать некую неясную тропу, ведущую через нее в какой-то более густой мрак, который царил за их пределами, – когда карета преодолела этот критический подъем, весь огромный трехгранный город на одно мгновение, казалось, смутно и печально открылся глазу.
И теперь, перед спуском со склона, мало-помалу уходящего под откос, проезжая по его вершине, путешественники в карете, благодаря невыразимо-сильной болезненной тряске да тяжеловесной, трясущейся манере езды, вдруг ощутили некую важную перемену в характере дороги. Казалось, карету подбрасывает на ухабах размером с пушечные ядра всех мастей. Схватив Пьера за руку, Изабелл пылко и мрачно потребовала назвать причину, по которой произошла такая непонятнейшая и неприятнейшая перемена.
– Мостовая, Изабелл, мы въехали в город.
Изабелл хранила молчание.
Но впервые за много недель Дэлли по доброй воле заговорила:
– Ощущения совсем не такие приятные, как от езды по луговым травам, мастер Пьер.
– Нет, мисс Ульвер, – сказал Пьер с нескрываемой горечью, – возможно, это мертвые сердца каких-нибудь похороненных горожан, что нынче выплыли на поверхность.
– Сэр? – переспросила Дэлли.
– Неужели люди здесь столь жестоки? – воскликнула Изабелл.
– Спроси у вот этой мостовой, Изабелл. Молоко, разлитое из бидона молочника в декабре, не замерзает быстрее среди этого камня, чем белоснежная невинность, если она бедна, коя имеет все шансы пасть на этих улицах.
– Тогда пусть Господь сжалится над моей тягостной участью, – всхлипнула Дэлли. – Зачем же вы привезли сюда такую бедную изгнанницу, как я?
– Простите меня, мисс Ульвер, – вскричал Пьер со внезапной теплотой и все же ясно проглядывающим уважением. – Простите мне, никогда прежде не въезжал я в город под покровом ночи, и каким-то образом сие вызвало у меня и горечь, и грусть. Ну же, взбодритесь, мы совсем скоро поселимся в уютном особняке и как следует отдохнем; старый клерк, о коем я вам говорил, теперь, без сомнения, уныло созерцает свою шляпу на каком-то колышке. Давай же приободрись, Изабелл, это было долгое путешествие, но мы наконец-то здесь. Ну же! Осталось совсем немного.
– Я слышу странное шарканье и громыхание, – сказала Дэлли, вздрагивая.
– Кажется, повсюду постепенно гаснут огни, – заметила Изабелл.
– Да, – ответил Пьер, – магазины закрываются ставнями, двери и окна запирают на замки, засовы и задвижки – жители города готовятся ко сну.
– Даруй им Господь спокойный отдых! – вздохнула Дэлли.
– Они запираются на все замки и засовы, но обретают ли они покой, Пьер? – спросила Изабелл.
– Да, а вы обе думаете о том, что сие не сулит вам того радушного приема, который я вам обещал.
– Ты читаешь в моем сердце – я об этом и думала. Но куда ведут эти длинные, узкие, унылые, мрачные провалы, мимо которых мы проезжаем здесь и там? Что они такое? Они кажутся ужасно безжизненными. Я едва ли кого-то в них вижу, а, вот и еще один. Посмотри, какими изнуренными кажутся в них лежащие крест-накрест, далеко разобщенные друг от друга огни ламп. Что это за мрачные провалы, дорогой Пьер, куда они ведут?
– Это узкие переулки, милая Изабелл, большой дороги Ороноко[133], по которой мы сейчас едем; и, как притоки настоящей реки, они текут из далеких-далеких земель, стремятся из-под темных тайников из извести и камня, сквозь густые луга злодеяний и мимо множества искусственно высаженных сучковатых деревьев, на чьих ветвях ветер качает висельников отверженных.
– Я не знаю ни о чем подобном, Пьер. Но мне не нравится город. Как ты думаешь, Пьер, настанет ли когда-нибудь время, когда всю землю вымостят?
– Благодарение Господу, никогда не настанет!
– Эти молчаливые темные провалы ужасны – смотри! Мне кажется, ни за какие сокровища в мире я бы не свернула ни в один из них.
В этот момент левое переднее колесо под днищем кареты резко скрежетнуло.
– Мужайтесь! – закричал Пьер. – Мы на месте! Мы здесь больше не одни, правда: нам навстречу идет путешественник.
– Чу, что это такое? – спросила Дэлли. – Тот резкий звук ножа, скрежещущего по железу? Мы его только что слышали.
– Острый путешественник, – сказал Пьер. – У него стальные пластины на ботинках – какой-нибудь мягкосердечный старший сын, я полагаю.
