— Постойте!.. Давно уж я не нахожу свободной минутки, чтобы серьезно поговорить с вами, моя дорогая питомица! Скажите, существует ли действительно этот любимец?
— Вы в него не верите?
— Никогда не верил.
— И вы были абсолютно правы, — отвечала Империа, подавляя какой-то легкий, странный смех.
— К чему вы выдумали этот роман?
— А для того, чтобы меня оставили в покое.
— Если так, то вы не доверяли также и мне, раз вы не поверили мне этой уловки?
— Я никогда не питала недоверия к вам, друг мой, никогда!
— И вы решились вовсе не любить?
— Решилась.
— Вы считаете это возможным?
— До сих пор это было возможно.
— А если Лоранс любил вас?
— Разве вы так думаете?
— Думаю. Может быть, он покинул нас из досады на ваше равнодушие!
— Я надеюсь, что вы ошибаетесь! Я очень к нему привязана, но я не чувствую к нему любви, мой друг, и это не моя вина.
— Я говорил вам, помнится, ничего не уточняя, что его любят в высшем обществе.
— Говорили. Но это не внушило мне желания нравиться ему. Я не кокетка.
— Вы совершенство, я это знаю, и я не принадлежу к тем людям, которые скажут вам, что женщина без любви просто чудовище. Я видывал на своем веку столько влюбленных чудовищ обоего пола и мечтал в своей молодости о такой массе глупейших вещей, которые казались мне чудесными…
— Что теперь вы уже ни во что не верите?
— Ни во что, кроме добродетели, потому что я встречал ее два или три раза в жизни, прогуливающейся, как спокойная богиня, по грязной мостовой ада и остающейся белой и блестящей, без малейших пятнышек грязи, посреди нечистот. Вы тоже одна из этих фантастических встреч, пред которыми я преклоняюсь до земли, мадемуазель де Валькло! Я нахожу, что это так прекрасно, что ни за что не подумаю анатомировать детали представляемого вами идеала! Я нахожу, что мужчины безумцы, когда требуют от женщин чистоты для того, чтобы любить их серьезно, и стремятся немедленно же уничтожить эту чистоту в свою пользу. Слабых они только презирают, к сильным чувствуют одну ярость. Чего же им нужно? Я же весь снисходительность и прощение к первым, весь почтение и обожание ко вторым. А засим, мое милое дитя, я бегу поскорее пообедать. А что прислать тебе на обед?
— Скажи трактирщику, чтобы прислал мне, что ему угодно.
— Он пришлет тебе телятины!
— Хорошо!
— Телятины! Это мерзость — телятина; это вовсе не питательно. Не лучше ли баранью котлетку, а?
— Как хочешь, mon cher; я не лакомка.
— Словом, никакой чувственности в тебе нет, это известно.
— Постой-ка, я обожаю картофель.
— Пришлем тебе картофелю.
— А прежде всего хорошего бульона для моего больного; но послушай, душка директор, деньги-то у тебя есть?
— Ни копейки сегодня, моя девочка. Да это все равно — кухмистер меня знает, а завтра у меня будет получка.
— Но сегодня вечером ты идешь в «Водевиль»?
— Так что же, я пользуюсь бесплатным входом!
— Да погода-то собачья, возьми у меня на омнибус.
— А разве у тебя есть деньги?
— У меня есть шестьдесят сантимов.
— Каково!
— Ну, возьми же их!
— Лучше смерть! — вскричал он таким трагикомическим тоном, что Империа смеялась еще, когда он уже ушел.
Эта приводимая мною смесь речей изящных и тривиальных, этот внезапный переход от возвышенных мыслей к вульгарной действительности обыденной жизни, это утонченное, глубокое, искреннее уважение Белламара к мадемуазель де Валькло, которой он сейчас же принимался говорить по отечески «ты», видя теперь в ней лишь маленькую ingenue своей труппы, должны передать вам, кажется, в верном тоне необычность ума умных комедиантов. В тот день это поразило меня сильнее, чем когда бы то ни было; я только что выслушал бесповоротную правду во всем ее чистосердечии и, что, пожалуй, удивит вас, она не произвела на меня тяжелого впечатления. Выздоравливающий не поддается сильным впечатлениям, у него точно одна цель — это жить, все равно, какой ценой, да, кроме того, я искренне отказался от Империа, предложив свое сердце графине. Я стал бы презирать самого себя, если бы малейшее колебание оправдало оскорбительные подозрения моей незнакомки. Даже после безмолвного разрыва между нею и мной, вызванного этими подозрениями, я нашел бы неделикатным вернуться к своей первой любви. А потому я поклялся себе быть отныне для Империа тем, чем она желала, чтобы я был, — ее братом и другом. Я называл теперь внушаемые ею мне чувства нежностью и благодарностью. В двадцать лет эти невозможные сделки принимаются смело и добросовестно: мы считаем себя такими сильными! Гордость наша так наивна!
Когда я был уже в состоянии вставать с постели, Империа ушла от меня. На следующий день, который я провел в кресле у пылавшего камина, она вернулась и, не снимая ни пальто, ни шляпки, просидела со мной полдня. Я достаточно окреп для того, чтобы вести разговор, не утомляясь, и мне очень хотелось знать, в каком положении находятся дела Белламара. Подслушанное мною заставляло меня предполагать, что они не блестящи. Я спросил, делал ли он хорошие сборы в Бельгии и Голландии.
