ПЬЕР полностью

«Официальная обязанность и личное расположение в настоящий момент слилось с великим восхищением. То, что было горячим желанием моего сердца, воплотилось теперь в работу… Комитета по Лекциям… стало моей профессиональной обязанностью. Как председатель нашего …Комитета по Лекциям…, я настоящим письмом прошу Вас привилегии оказать честь этому Обществу, прочитав ему лекции по любому избранному Вами предмету и в любой самый удобный для Вас день. Мы с почтением предложили бы тему Человеческой Судьбы, однако, без всякого желания воспрепятствовать Вам в Вашем собственном беспристрастном выборе.

«Если Вы почтите нас, приняв это приглашение, то мы гарантируем, сэр, что Комитет по Лекциям проявит всестороннюю заботу о Вас в течение всего Вашего пребывания и приложит все усилия, чтобы у Вас осталось приятное впечатление о ЗАДОКПРАТТСВИЛЛЕ. Вам во время исполнения служебных обязанностей на сцене будет предоставлен экипаж, чтобы перевозить Вас и багаж в Гостиницу под полным эскортом …Комитета по Лекциям…, с председателем во главе.

«Разрешите мне присоединить свое отдельное уважение

К моему высокому официальному к Вам вниманию

И подписаться.

III

Но приходили и особенные приглашения на Лекции от почтенных, седоголовых столичных Обществ, и сочиненные почтенными седовласыми секретарями, далекими от восторгов, наполнившие юного Пьера самым искренним понятием скромности. Лекция? лекция? Такой подросток, как я, читаю лекции пятидесяти скамьям с десятью седыми головами на каждой? Всем пятистам седым головам! Моя, бедная, неопытная голова планирует излагать на лекции законы для пятисот умудрённых жизнью голов? Это выглядит слишком абсурдно. Всё же эти пять сотен через своего представителя добровольно послали ему это особое приглашение. Или, в противном случае, Пьером уже овладевал зарождающийся тимонизм16, если рассматривать все позорные выводы, вытекающие из подобного факта. Он взывал к сознанию, как когда-то давно, во время его посещения города, обращался к полиции, подавляющий зловещий бунт, выдавая горячие новости большой прессе и внося раздоры из-за места для первой лекции прославленного парня девятнадцати лет, автора «Недели в Кони-Айленде».

Само собой разумеется, что Пьер как можно более добросовестно и почтительно отклонял все вежливые инициативы подобного рода.

Подобные разочарования, ставшие результатами его трезвых рассуждений также лишали поклонников полного наслаждения несколькими другими столь же заметными проявлениями его литературной известности. Просьбы об автографе сыпались на него, но иногда, шутливо удовлетворяя наиболее настоятельные просьбы этих своеобразных людей, Пьер не мог не чувствовать муки сожаления от того, что вследствие очень юного и не вполне сформировавшегося характера его почерк, как и его подпись не обладали той неизменной однородностью, которая – по простым разумным причинам, если не более, – должна была всегда отмечать руку выдающихся людей. Его сердце трепетало от мучительного сочувствия потомству, которое несомненно оказалось бы безнадежно озадаченным таким количеством противоречивых написаний одного выдающегося имени. Увы! потомство, несомненно, пришло бы к заключению, что все они были подделками, а совсем не рукописными святынями возвышенного поэта Глендиннинга, дожившего до их несчастных времён.