В глубокой и тихой сердцевине дома, наполненном спящими слугами и служанками, Пьер сидел в своей комнате перед привычным ему круглым столом, всё ещё заваленном книгами и бумагами, который три дня назад он так внезапно покинул ради внезапно появившегося и более важного объекта. Лежащими сверху и самыми заметными среди книг были «Ад» Данте и «Гамлет» Шекспира.
Его сознание блуждало и расплывалось, его руки блуждали и расслабились. Вскоре он обнаружил открытый «Ад» в руке, и его глаза встретились со следующими строками, аллегорически расписывающими вход человеческих жизней в арки входа во чрево ада:
Он выронил фатальный том из рук, опустив отчаявшуюся голову на грудь.
Его сознание блуждало и расплывалось; его руки блуждали и расслабились. Прошло немного времени, и в его руке оказался открытый «Гамлет», а глаза встретились со следующими строками:
Он выпустил слишком пророческую книгу из своей руки, его пораженное сердце глухо стучало в нём, словно булыжник, падающий в Каррисбрукский9 колодец.
III
Как человек, Данте Алигьери получил от мира непростительные оскорбления и унижения, а как поэт, Данте Алигьери завещал миру свое бессмертное проклятие возвышению Ада. Пламенный язык, чьи политические вариации лишили его успокоения этого мира, нашел себе зловещего союзника в той музе огня, который навсегда отрезал бы большую часть человечества от какого-либо утешения во всех мирах. К счастью для дилетанта в Литературе, ужасные аллегорические понятия Ада лежат не на поверхности, но, к сожалению, для серьезных и юных правдоискателей эти ужасные значения, будучи впервые обнаруженными, отравляют ядом те уголки их сознания, что ранее были лишены того суверенного противоядия в виде чувства непобедимой безопасности, которым обладают только наиболее развитые и проницательные души.
Оцените тогда, вы, рассудительные, настроение Пьера, тронутого пассажем Данте.
Если среди глубоких понятий этой всепроникающей неопределенности и есть предусмотрительно скрытые от всех значения, – за исключением самых тонких, – а исполненная смысла трагедия Гамлета и передает какую-то конкретную мораль, вообще приспособленную к обычному использованию человека, то она, в первую очередь, такова: всякие размышления бесполезны, если они не призывают к действию, и человеку не годится стоять в ожидании в моменты ударов, идущих со всех сторон, и что в самый начальный период нападения пробужденный человек должен ударить и, если это возможно, ударить с точностью и силой удара молнии.
Пьер всегда был восхищенным почитателем Гамлета, но ни его возраст, ни его сознательный опыт к настоящему времени не давали ему возможности уловить в безнадежном мраке проблеск его внутреннего смысла или извлечь из общей истории поверхностные и чисто случайные уроки, о которых с бо́́льшим удовольствием разглагольствовал бы дотошный моралист.
Яркий свет объяснения и откровения объединил, но не смог затенить прославления более глубоких истин в человеке, иногда проистекающих из его собственного глубокого мрака. Тогда его свет – чрезвычайная темнота, и по-кошачьи он отчетливо видит все объекты через среду, которая просто непроницаема для обычного видения. Почему же Мрак и Горе почитаются как старики, подобно тому, как избранные камергеры считаются приобщенными к познанию? Почему происходит так, что тот, кто не познал Мрак и Горе, не познал того, чему научился героический человек?
Свет этого мрака в руке Пьера перевернул перед ним душу Гамлета. Он не знал – по крайней мере, тогда он не чувствовал, что Гамлет, пусть и реально существовавший, был, в конце концов, лишь духом, вызванным своеобразной магией творческой руки, и также своеобразно был удален, наконец, в бесконечные пространства ада и ночи.
Эта не беспристрастно даруемая привилегия финального понимания одновременно показывает глубины, а также иногда – хотя и не столь отчетливо – некоторые вершины ответа. Но только на полпути вниз к заливу, когда его скалы полностью закрывают верх небесного свода, странник полагает, что на весь залив снизошла тьма.
Оцените вы тогда, вы, рассудительные, настроение Пьера, тронутого пассажем из «Гамлета»
IV
