Вы вовремя пришли, — сказала она, — я пригласила на обед гостящую в Москве Анну Андреевну Ахматову и моего друга пианиста Святослава Рихтера.
Булгакова занимала небольшую, но очень уютную двухкомнатную квартиру. В гостиной, в огромной черно-коричневой раме, висел овальный портрет Булгакова, работы Родченко. Во второй комнате стоял старинный венецианский пюпитр, такое же кресло, в углу железный сейф.
Вот за этим пюпитром любил работать Михаил Афанасьевич, — просто сказала Е.С. — В этом сейфе хранится архив Булгакова: романы, повести, рассказы, фельетоны, либретто опер, пьесы, черновики и письма, дневник, записи разных лет, рецензии.
Пришел малоразговорчивый Рихтер.
Нина Львовна[56] занята в консерватории, она просила передать нам эти духи.
Позвонила Ахматова, сказала, что из-за простуды не сумеет приехать. Просила передать привет Паустовскому.
Г.С. с большим вниманием отнеслась к нашему предложению. Договорились, что передачу будет вести Топорков, в ней примут участие артисты Художественного театра — Тарасова, Яншин, Ливанов, Прудкин, Кторов, Степанова; доктора искусствоведения Григорий Бояджиев и Павел Марков; писатели Каверин, Паустовский, Катаев, Шкловский, Миндлин.
Г.С. задумалась:
Есть писательские фамилии, — проговорила она жестко, — о которых я не хочу слышать. Я категорически против Никулина, Безыменского, Литовского, Дымшица.
Вообще трудно сказать, любили ли люди Булгакова. Любили его только те, кто знали, понимали, разгадывали, схватывали его громаднейшую, выпирающую из берегов личность. А на это были способны очень немногие. Булгаков просто не давался. Михаил Афанасьевич любил людей больше, чем они его. После обеда Рихтер сел за фортепиано.
— Буду играть Рахманинова и Моцарта, — сказал он тихо.
В игре Святослава Рихтера есть неземной огонь, какой-то особый фосфор, что-то неведомое и глубокое. Буквально с каждой секундой он все больше и больше вдохновлялся, глаза его полыхали неугасимым пламенем. Лицо мое было залито слезами радости от встречи с чудесным волшебником. Я посмотрел на Паустовского, он украдкой вытирал увлажненные глаза.
Полгода ушло на то, чтобы подготовить двухчасовую радиопередачу «Театр Булгакова». Я написал сценарий, режиссировал Василий Топорков. Как самоотверженно, не считаясь со временем, работали актеры!
Валентин Катаев, сославшись на нездоровье, отказался участвовать в передаче. Эмилия Львовича Миндлина не «утвердила» цензура. Виктор Шкловский, набычившись, наклонив полированную голову, проговорил, глотая слова:
— Михаил Булгаков не мой писатель. Более тридцати лет назад в книге «Гамбургский счет»[57], я писал: «В Гамбурге — Булгаков у ковра». Могу писать и говорить о Льве Толстом, Коста Хетагурове, Минине и Пожарском, художнике Федотове, ОПОЯЗе, Эльзе Триоле, Эйзенштейне, Мичурине, Циолковском…
Снова из мутной тьмы выплыли злые силы.
За два дня до пуска в эфир передачу забраковали. Пленка не попала в архив, ее хотели смыть. За бутылку коньяка мне удалось унести ее со студии.
Всех участников передачи Е.С. пригласила к себе домой, на ужин. У нее было щедрое сердце, и она умела дружить с людьми.
Первым бокал с шампанским поднял Василий Осипович Топорков.
— Сегодня здесь собрались, — сказал он, — самые верные друзья и почитатели Булгакова, Верю, что скоро пробьет час его воскресения. Пьесы Михаила Афанасьевича снова увидят свет рампы, и ни одна из его книг и пяти минут не пролежит на прилавках книжных магазинов.
Бледная, потускневшая Е.С. просила гостей не уходить.
— Сегодня мне особенно грустно. Больно, и очень страшно справлять тризну по неосуществившейся мечте.
Мы пригласили Е. С. Булгакову на день рождения сына. В подарок она принесла нам переплетенные булгаковские рукописи: «Белую гвардию», «Записки юного врача», «Театральный роман». Посмотрев на меня, она сказала:
— Вам поверила с первых минут нашего знакомства. Хочу, чтобы вы смогли познакомиться с Булгаковым-писателем, с Булгаковым-художником.
Мы попросили Е.С. рассказать что-нибудь о Булгакове. У нее было хорошее настроение и она согласилась выполнить нашу просьбу.
