— В это время передавали бейсбольный матч. Играла бостонская команда, «Ред сокс». Комментатор все время что-то тараторил. Рядом со мной сидела миссис Киплинг. Мы с ней немного поговорили. Мальчик, Джей-Джей, спал. Рэйчел копалась в своем айфоне — наверное, выбирала музыку. Она была в наушниках. А потом мы взлетели.
Вместе с остальным потоком автомобилей Гэс проползает мимо аэропорта Ла-Гуардия. Над его головой с ревом проносятся садящиеся и взлетающие самолеты. Чтобы лучше слышать запись, Франклин поднимает боковые стекла и выключает кондиционер, хотя на улице стоит тридцатиградусная жара.
— Желтый индикатор загорелся, — раздается голос Джеймса Мелоди.
Пауза. Гэс, обливающийся потом, слышит звук, похожий на легкое постукивание. Затем снова голос Мелоди:
— Вы меня слышите? Горит желтый индикатор.
— Вижу, — отвечает Буш. — Погас. Похоже, все дело в лампочке.
— Сделайте пометку для техников, — говорит Мелоди.
Далее следуют звуки, природу которых Гэс определить не может.
— Черт! — внезапно восклицает командир экипажа. — Погодите-ка. У меня…
— В чем дело, командир?
— Возьмите управление на себя. У меня опять кровь носом пошла. Мне нужно привести себя в порядок.
Судя по звукам, Мелоди встает и идет к двери кабины.
— Говорит второй пилот. Беру управление на себя.
Слышно, как открывается и закрывается дверь. Чарли Буш остается в кабине один.
— Я смотрел в окно самолета и все время думал о том, что все происходящее как-то нереально, — говорит Скотт. — Так бывает — человек вдруг чувствует, что словно переносится в другую жизнь.
— Что, по-вашему, стало первым признаком сбоя в полете? — спрашивает Билл. — С чего все началось?
Скотт вздыхает:
— Трудно сказать. Все произошло совершенно неожиданно. В салоне было шумно. Дэвид и Киплинг орали и хлопали. И вдруг все закричали от ужаса.
— Кричали и хлопали?
— Ну да. Я же говорю, по телевизору показывали бейсбольный матч, и Дэвид с Киплингом его смотрели. Что-то такое там происходило на экране и привлекало их внимание. Кажется, это был какой-то игрок по фамилии Дворкин. Я помню, как Уайтхед и Киплинг отстегнули ремни и встали. И вдруг самолет резко нырнул вниз, так что они едва смогли снова забраться в кресла.
— Ранее вы в беседе с членами следственной группы сказали, что тоже отстегнули ремень.
— Да. Разумеется, это была глупость. Я держал в руках блокнот для набросков. Когда самолет клюнул носом и начал падать, я уронил карандаш и решил его поднять. Поэтому и отстегнулся.
— И это спасло вам жизнь.
— Да. Наверное, вы правы. В тот момент все люди в салоне кричали. И еще я слышал какой-то сильный стук. А что было потом…
Скотт пожимает плечами, давая понять — больше ничего толком не помнит.
Билл кивает:
— Значит, такова ваша история.
— Моя история?
— Ваша версия события.
— Я рассказал то, что сохранилось в моей памяти.
— Значит, вы уронили карандаш, отстегнули ремень, чтобы поднять его, и благодаря этому спаслись.
— Понятия не имею, благодаря чему я спасся. Сомневаюсь, что на то была какая-то особая причина, скорее всего, действие законов физики.
— Физики?
— Да. Сказываются законы физики. В результате я был выброшен из самолета, а из пассажиров каким-то образом выжил только мальчик.
Каннингем держит долгую паузу, словно хочет сказать: «Я мог бы продолжить беседу на эту тему, но не стану этого делать».
— Давайте поговорим о ваших картинах, — предлагает он.
В любом фильме ужасов есть момент, когда напряжение нагнетает тишина. Персонаж выходит из комнаты, но камера не следует за ним, а остается на месте. Ее объектив может быть направлен на что угодно — на дверной проем, на детскую кроватку. Какое-то время ничего не происходит, и это, как и давящая тишина, вызывает у зрителя ощущение безотчетной тревоги. Затем он начинает искать в интерьере комнаты что-то необычное, продолжая до звона в ушах прислушиваться к тишине. Из-за того, что комната совершенно обычная, тревога только усиливается и превращается в чувство, которое Зигмунд Фрейд называл страхом перед необъяснимым. Настоящий ужас возникает тогда, когда человеку начинает казаться, что даже самые обыкновенные предметы и явления могут таить в себе нечто зловещее. Наше воображение само порождает страхи, не имеющие логического объяснения.
Подобное ощущение возникает у Гэса Франклина, который медленно едет по шоссе в потоке машин. Люди, сидящие в окружающих его автомобилях, возвращаются с работы домой. Кто-то из них собирается отправиться на пляж и провести там остаток жаркого дня. Тишина на записи, которую прослушивает Гэс, кажется почти полной — если не считать едва слышного механического шипения. Гэс с помощью кнопки на корпусе телефона прибавляет звук до максимума, и шипение становится громче.
И вдруг на его фоне отчетливо звучит произнесенное шепотом слово. Затем еще раз и еще.
«Сука».
— Нет, давайте не будем говорить о моих картинах, — возражает Скотт.
— Почему? Что вы пытаетесь скрыть?
— Ничего. Это просто картины — и все.
— Однако же вы их прячете.
