Праздник приближается[1]; по улицам пробегает трепет ожидания, как рябь по воде перед бурей. Двери магазинов, разукрашенные флагами, радуют глаз своими яркими красками, и галантерейные торговцы обсчитывают на трехцветных товарах не хуже, чем бакалейщики на свечах. Сердца понемногу воспламеняются: о празднике толкуют после обеда, на тротуарах; рождаются мысли, которыми надо обменяться.
— Какой это будет праздник, друзья, какой праздник!
— Что, вы не знаете? Все короли приедут инкогнито, как простые люди, чтобы посмотреть на него.
— Говорят, русский император уже приехал. Он всюду будет появляться с принцем Уэльским.
— О, праздник будет на славу!
То, что г-н Патиссо, парижский буржуа, называет праздником, будет действительно всем праздникам праздник — невообразимая толчея, когда в течение пятнадцати часов по городу из конца в конец катится поток физических уродств, разукрашенных мишурой, волны потных тел, где бок о бок с толстой кумушкой в трехцветных лентах, разжиревшей за прилавком, охающей от одышки, толкутся и рахитичный служащий, волочащий за собой жену и младенца, и рабочий, посадивший своего малыша к себе на плечи, и растерянный провинциал с физиономией ошалевшего кретина, и небритый конюх, от которого еще несет конюшней. Тут и иностранцы, наряженные, как обезьяны, и англичанки, похожие на жирафов, и водовоз, умывшийся для такого случая, и несчетная фаланга мелких буржуа, безобидных рантье, которых занимает решительно все. О толкотня, усталость, пот, пыль, брань, водоворот человеческих тел, отдавленные мозоли, полное отупение мыслей, отвратительные запахи, бесцельная суетня, дыхание толпы, чесночный дух, — дайте, дайте г-ну Патиссо всю радость, какую способно вместить его сердце!
Он начал готовиться к празднику, как только прочел на стенах своего округа воззвание мэра.
Эта проза гласила: «Я особенно настаиваю на вашем личном участии в празднике. Украшайте жилища флагами, иллюминируйте окна. Соединяйтесь, устраивайте складчину, дабы придать вашему дому, вашей улице более нарядный, более художественный вид, чем у соседних домов и улиц».
Господин Патиссо принялся обдумывать, как придать художественный вид своему жилищу.
Было одно серьезное препятствие. Его единственное окно выходило во двор, в темный, узкий, глубокий двор, где разве только крысы увидели бы три его венецианских фонарика.
Нужен был вид на улицу. И Патиссо нашел его. Во втором этаже дома жил богатый человек, дворянин и роялист, у которого был кучер, тоже реакционер, помещавшийся на седьмом этаже в мансарде с окном на улицу. Считая, что за известную мзду можно купить любую совесть, г-н Патиссо предложил этому мастеру кнута сто су с тем, чтобы тот уступил ему свою комнату с полудня до полуночи. Предложение было немедленно принято.
Тогда Патиссо начал хлопотать об убранстве.
Три флага, четыре фонарика — достаточно ли их, чтобы придать этому слуховому окну художественный вид, чтобы выразить весь пыл души?.. Конечно, нет! Но, несмотря на долгие поиски и ночные размышления, г-н Патиссо ничего другого не придумал. Он обращался к соседям, которых удивляли его вопросы, советовался с сослуживцами... Все закупали фонарики и флаги, а для дневных часов трехцветные украшения.
Надеясь все же набрести на какую-нибудь оригинальную идею, он стал ходить по кафе и заговаривать с посетителями, но им не хватало воображения. Как-то утром он ехал на империале омнибуса. Господин почтенного вида, сидевший рядом с ним, курил сигару; немного дальше рабочий посасывал трубку; два оборванца зубоскалили подле кучера; служащие всех рангов, уплатив три су, ехали по своим делам.
На магазинах в лучах восходящего солнца пестрели флаги. Патиссо обратился к своему соседу.
— Какой прекрасный будет праздник! — сказал он.
Тот взглянул на него исподлобья и пробурчал:
— Вот уж это мне безразлично!
— Как, вы не собираетесь в нем участвовать? — спросил удивленный чиновник.
Тот презрительно покачал головой.
— Они мне просто смешны со своим праздником! В честь кого праздник?.. В честь правительства?.. Я лично, сударь, никакого правительства не знаю.
Патиссо, уязвленный этими словами как правительственный чиновник, отчеканил:
— Правительство, сударь, — это республика.
Но сосед, нисколько не смутясь, спокойно засунул руки в карманы.
— Ну и что же. Против этого я не возражаю. Республика или что другое — мне наплевать. Я, сударь, хочу одного: я хочу знать свое правительство. Я, сударь, видел Карла Десятого и стоял за него; я, сударь, видел Луи-Филиппа и стоял за него; я видел Наполеона и стоял за него; но я ни разу не видел республики.
Патиссо ответствовал все с той же важностью:
— Республика, сударь, представлена в лице президента.
Сосед проворчал:
— Ну так пускай мне его покажут!
Патиссо пожал плечами:
— Все могут его видеть, он в шкафу не спрятан.
Но почтенный господин вспылил:
