Дело в том, что сегодня Авиаштаб устраивал публичные полеты. 10 минут стоят 150 000 рублей. У меня в кармане был аванс, и, попав на аэродром без желанья летать, я все же полетел, когда организатор спросил публику, кто же летит, и ответом ему было молчание. Я решил показать пример. Напялил на себя шлем. Подъем "Моран-Парадолья" был плавным, но сегодня очень сильный ветер, и вверху нас трепало очень и очень изрядно. Да, на вопрос авиатора: "Как вы желаете летать - над горами или делать всякие трюки?" - я ответил, что желаю делать трюки. Первый момент я не мог дышать от сильного ветра. Потом свыкся и дышал без особенных затруднений. Странно, что волнения у меня не было ни капли. Наоборот, я был так безмятежно спокоен, как редко бываю на земле. Эти не 10, а фактически 15 минут мне казались очень долгими, но сладко приятными. Когда мы опускались на землю, с большим креном из-за порыва ветра, машина от сильного удара встала на пропеллер, хвостом к небесам. Я лбом разбил стекло, которое служило защитой от ветра, и еле-еле, только благодаря ремню, удержался в сиденье. Но повис почти вниз головой. Без больших затруднений вылез оттуда и спрыгнул на землю. Аэроплан удержался в этом положении только потому, что пропеллер случайно встал поперек крыльев. Если б он стал вдоль крыльев, то ничто бы не удержало аппарат, он перевернулся бы вверх колесами. Тогда мне было бы плохо, т. к. единственная выдающаяся часть вверху - моя голова - была бы неминуемо раздавлена. Я сохранил полное присутствие духа и некоторое возбуждение проявилось только минут через 20, когда я уже был на местах для зрителей. Впрочем, оно было совершенно незаметно.
Итак, со мной были крушения на паровозе, верхом, на велосипеде, на автомобиле и на аэроплане. За чем следующая очередь?..
29.12.1921
Служба. Механически я попал к Сомову - старой калоше, которого терпеть не могу. Жалованья получаю 700 000 рублей. У меня решительно нет свободного времени, кружусь, как черт в котле. С раннего утра до трех, до половины четвертого - бегаю по делам стройартели "Инженер", где я служу. С 4.45 минут - лекции в университете. Затягиваются иногда до 12 ночи... Сумбур в университете неописуемый. Никто ничего не знает. Лекции сменяются, переменяются, переходят из зала в зал совершенно независимо от расписания. Профессора не являются. Вчера и сегодня положенных по расписанию лекций вовсе не было - были пробные лекции, сходки и т. п. Университет посещаю не слишком аккуратно, запаздываю на первые лекции. Меня выбрали в издательскую комиссию при обфаке (факультет общественных наук. - В. Л.), выбрали в предметную комиссию, что за штука, еще не знаю, сейчас иду на первое собрание. Вообще собрания морят меня изрядно. Кроме того, со студентом Кашеваровым с педфака организовываю "общество поэтов". Желающих в университете человек 10. 1-е организационное собрание уже было.
ЕЖЕНЕДЕЛЬНИК "ИСКУССТВО И ТЕАТР" (13.07.1922)
Из литературных организаций, существующих сейчас в Ташкенте, нам известна только одна - "Чугунное кольцо", преемственно образовавшаяся из "Арахуса" Ассоциация работников художественного слова.
"Чугунное кольцо" объединяет 6 поэтов: Б. Лавренев, Нат. Тихомирова, С. Кашеваров, П. Лукницкий, В. Вольпин, Н. Рост-Левинская.
По роду службы Лукницкий часто выезжал из Ташкента. Однажды он поехал в Аулле-Ату принимать отчет о перестройке железнодорожного моста через Таласс (позднее Турксиб) от инженера Шлома. Проездил три недели. Приехал и узнал, что собрания литобъединения "Чугунное кольцо" стали реже. Он был в отчаянии, потому что стихи, как ему казалось, стал писать лучше, а читать их было практически некому. Чтобы не терять времени, занялся самообразованием. И тут ему повезло - он вернулся в Петроград.
Страна набирала сил, жизнь постепенно налаживалась. Ташкент был перегружен приезжими людьми, и официальные учреждения направляли людей по местам их постоянного жительства. То же самое произошло и с Туркестанским народным университетом. Таким образом, Лукницкий, как коренной петроградец, осенью 1922 года был переведен в петроградский государственный университет, также на факультет общественных наук. Он выбрал литературно-художественное отделение, а когда это отделение ликвидировали, перешел на этнолого-лингвистическое.
Так начинают жить стихом
И вот он вновь, после пятилетнего отсутствия, в родном городе. Как изменился Петроград! Следы войны повсюду. Голод, холод, мрак, разруха, разруха не только во внешнем облике города. Внутри его, в людях, ощущалась. Кто-то из знакомых его семьи погиб, кто-то эмигрировал. Некоторые из тех, что остались, затаились, потерялись в трудностях быта, в кажущейся безысходности.
...Фонари во тьме зарыты.
Двери наглухо закрыты,
Окна досками забиты,
Нету ни души...
Псов голодных бродит стая,
Хвост под брюхо поджимая,
Заунывно гулко лая
В мертвенной тиши...
Однако Павел Николаевич разглядеть занявшуюся в родном городе новую жизнь, в том числе и литературную.
