На полу тамбура, особенно в углах, мусора и вправду было много — окурки папирос, бумажки, подсолнечная и тыквенная шелуха. Сто лет, наверное, здесь не подметали!
Поместившись на жесткой деревянной скамье, яично-желтой, будто гитара, на которой, покуда ему не повредило руку фрезой, любил побренчать один парень из общежития, Васька Трефилов, по прозванью О’Ливер, Наташа устроила Андрейку поудобнее. Женщина взгромоздила связку обоев на решетчатую полку над окошком, поставила туда же свой новенький портфель с золотым, под цвет зуба и колец, замочком, села напротив, расправив юбку плиссе, и приветливо обратилась к Наташе:
— Мальчик, девочка?
— Мальчик, — с тихой гордостью ответила Наташа.
— Головку держим уже?
— Начинаем помаленечку…
— А на кого похож: на папу или на маму?
Наташа замялась, потом ответила:
— На всех понемножечку…
— Это хорошо, когда на всех, — улыбнулась женщина, усаживаясь поудобней. — Никому не обидно. А?
— Да… — согласилась Наташа. — Вы правы.
«Ой! А ведь без билета еду, — в большом смятении сообразила она, когда их вагон, уже набрав приличную скорость, бойко простучал колесами мимо опущенного полосатого шлагбаума, мимо толстой бабки со свернутым желтым флагом в руке и мимо бабкиной будки с цветочками на окнах, на которой, захлебываясь от усердия, тарахтел, заливался электрический звонок. — Нагрянут контролеры — беда будет!» И через малое время они нагрянули, легки оказались на помине. Первый быстро прошел по вагону и занял позицию у противоположной двери. Путь к бегству был отрезан. Потом в вагон, подгоняемые остальными контролерами, ввалились пойманные безбилетники. Молодая пухленькая женщина прикладывала к покрасневшим, будто у кролика, глазам платочек; высокий старик в офицерском кителе без погон, с обтрепанными обшлагами упорно смотрел себе под ноги, будто надеялся найти что-то на полу, и шевелил желваками; лохматый паренек в рваных кедах и линялой маечке с надписью на груди: «Human being» — храбрился и огрызался.
— Я опаздывала и спросила, — твердила тетка с опухшей, подвязанной щекой. — Мне машинист разрешил…
— Так машинист-то впереди едет, ведет состав, а тебя в хвостовом вагоне обнаружили! Это — как?
Но тетка упрямилась:
— Там тоже машинист! В фуражке. Молодой, курит. «Садись, — говорит, — мамаша! Ничего. У тебя зубы, что ли, болят — подвязалась так?» — «Ох, болит, — говорю. — Ох, дерьгает! Надкостница воспалилась, сынок. Моченьки моей нету!» И — села.
— Так то не машинист был. То так… вроде тормозного кондуктора. Машинист, тетка, звание высокое!
Слушая, как они препираются, Наташа суеверно опустила веки, по привычке начала считать про себя, но все равно над ухом раздалось неизбежное:
— Билетики, граждане, попрошу!..
Хозяйка обоев, расположившаяся было напротив с книгой, встала, махнув юбкой по Наташиным коленям, щелкнула золоченым замком своего замечательного портфеля. Замок пустил «зайчика» по стенам и потолку вагона. Наташа и сквозь прищур видела, как он мелькнул, потанцевал и исчез. Неуловимый, счастливец! У этой-то женщины был билет. И были стены,
А что делать? Не «зайчик», не улетишь. И Наташа открыла глаза, решив сдаться: повинную голову и меч не сечет. Сначала она увидела мужскую волосатую руку с блестящими ревизорскими щипцами, похожими на какой-то зубоврачебный инструмент, несущий боль, но не сулящий исцеления; потом — стального цвета летний рукав с тремя маленькими серебристыми звездочками, которые были колючи даже на вид. Наташа подняла глаза выше и увидела… того дружинника, субботнего, который рассказывал своим коллегам страшные анекдоты, прикрывая брызжущий рот ладонью. Теперь он был в железнодорожной форме, выбрит, трезв до прозрачности. Как и в субботу, ладонью прикрыв щербатый рот, дружинник улыбнулся ей, будто старой знакомой:
— Кемаришь, курносая? Разморило? Шуруп-то небось ночью поспать не дает?
Шуруп? Наташа взглянула на сына, мимолетно обрадовавшись тому, что он еще слишком мал, чтобы понять, какой позор ожидает его мамочку через какие-то секунды.
— Да нет, он у меня тихий, — робко ответила она. Решилась: — Товарищ ревизор… контролер… я…
Но дружинник махнул рукой:
— Сиди, сиди, курносая! Шурупа не тревожь. А то он сейчас тут всем нам задаст жизни. Своих двоих вырастил — по-омню! — Понизил голос: — Тогда я это… насчет вил… не обиделась? Принял немного под выходной, ну, язык, сама понимаешь… Ко рту хоть завязочки пришивай!
За светлый рукав его потянула заплаканная пышка:
— Гражданин контролер! Напишите мне штраф, мне сходить скоро! В город завезете, а назад — как?
— Вот, давно бы так, — удовлетворенно сказал контролер. Он расстегнул планшет и, чтобы написать акт, присел на краешек Наташиной скамейки. — А то заладила: «Денег нет!» Да по глазам видно — врешь! Москва слезам не верит! И ты, — он поднял глаза на лохматого, в маечке с английскими письменами, — ты тоже зря жизнь себе усложняешь!
