— Неудобно, слушай, — громко прошептал кто-то. — И бабка спит — разомлела! Нехорошо. Некрасиво.
— Да чего там — некрасиво-то? — ответили ему еще громче. — Тоже мне, эстет! Чего зря ходить? Ноги не казенные! Место тут спокойное. Если по-тихому дело делать, лучше не найдешь. Слава богу, вырос тут — все закоулки известны! Садись. И время поджимает…
Генерал исчез — истаял, растворился в предвечернем воздухе без остатка, так и не успев прочесть старухе вслух свой заверенный большой печатью строгий и справедливый приказ, который стал бы одновременно и охранной грамотой, и оправдательным приговором, не выслушав главного старухиного вопроса, который она вряд ли бы сумела задать складно, но ради которого, собственно, и пустилась в странствие, самое далекое и отважное в своей жизни, ибо дом, ее дом, эта бревенчатая избушка на курьих ножках, которую второй невесткин муж, чужой человек, тоже, кстати, давно пенсионер, собрался перевезти к себе в райцентр, где у него было большое, исправное хозяйство, приспособить под сарайчик или квартирантов в него пустить и нетерпеливой рукой уже пометил буковками и цифрами венцы, хоть и уверял всех, что сделает это после старухиной кончины, ждать которую осталось недолго, вот и врачи в один голос говорят: последнее лето, все изношено, чудо, что она еще двигается, готовьтесь, — дом был лишь поводом, зацепкой, а из дому ее властно погнала другая причина, куда более властная и беспокойная, названия у которой нет.
Разлепив глаза, старуха увидела рядом двух мужчин в штатском. Один из них, пальцем сдвинув манжет рубашки, глядел на часы. Оба они были с портфелями.
— Мамаша, — вкрадчиво и доверительно наклонился к ней тот, который только что с неудовольствием смотрел на часы. — Мы тут выпьем по-быстрому. Ты не против?
Нет-нет, старуха не была против. Наоборот, она пожалела, что ей нечего предложить этим приятным людям на закуску. Захмелеют ведь! Она передвинулась на прохладный край скамейки. К ней домой частенько заглядывали чумазые громогласные механизаторы, просили то стаканчик, то огурчик с грядки, то соли, то лучку. Просились и «посидеть», если на дворе стояла непогода. Она давала, пускала: все веселей! Взамен они «забывали» у нее порожнюю посуду, которую она потом в магазинчике сельпо меняла на сахар и хлеб.
Пруд между тем начал чернеть. В нем, помигивая, дрожа и колеблясь, отражались редкие пока, разноцветные огни соседнего дома. Откуда-то лилась негромкая песня. «И сестры Федоровы издесь гдей-то живут, — глядя на отражения огней и умиляясь, подумала старуха. — Не поют: старенькие уж… И хор Пятницкого». Ей представился огромный дом — вроде того, что, заслоняя закатное солнце, высился напротив. Все окна этого дома были распахнуты и освещены изнутри. Ив них выглядывали мужики в вышитых рубахах и бабы в кокошниках. Все они пели, и от их ладного, задушевного пения так хорошо становилось на душе, так радостно и томно…
— Ты, мамаша, сиди, — тронув старуху за плечо с прорехой и прервав ее грезы, сказал человек с часами. — Дыши воздухом. Ты на нас не гляди…
Его товарищ тем временем расстегнул портфель и вытащил из него прозрачный стакан и темную бутылку. И полилось, булькая, вино. Человек с часами домовито расстелил на скамье газетку и выложил на нее три красных яблочка. Потом, порывшись в кармане, высыпал на газету горсть конфет. Приятели по очереди выпили — молча, быстро и деловито. Захрустели яблоками. Третье яблоко человек с часами протянул старухе. Он даже не смотрел на нее, и старуха не посмела отказаться. Яблоко было твердое и теплое. Старуха еще раз подумала о малосольных пупырчатых огурчиках и сунула яблоко в карман — про запас, пригодится.
Выпив, приятели заговорили веселей:
— Здесь, что ли, Воланд этих лопухов охмурял?
Второй едва не поперхнулся:
— Кто? Где? Каких лопухов?
— Воланд! Этих… Из Булгакова. Не читал?
— Нет.
— И напрасно, мой дорогой! Зимой напечатали. Вся Москва восхищается. Здесь был трамвай?
— Трамвай? Здесь? Что ты? Никогда! Всю жизнь здесь прожил, со дня рождения! В домах Гирша, напротив Пробирной палаты, а про трамвай здесь что-то не слыхал…
— Ну, может, раньше? Все меняется!
— Тут? Да что меняется-то? Ну, поставили домов десяток, а магазинчики — вон, оглянись, видишь? Как был один — Чичкин, а другой — Бландов, так их и до сих пор старики зовут. У нас в домах полно стариков. Вроде Абхазии!
— Как Елисеев, что ли?
— Ну, Елисеев — это фрукты, гастрономия, Филиппов — хлеб. А эти двое молочники были, конкуренты лютые. Ну, сыр, масло. И где один лавку откроет, там другой. Обязательно! А о чем там, в этой книжице?
— Да так… В двух словах не перескажешь. Появился в Москве Воланд, одним словом: дьявол, сатана…
Старуха вздрогнула: сатана!
