— Это ведь надо, а? Соображает… — умилился Гульков, за пазухой у которого плескались и булькали остатки, но прикрыл щербатый рот ладонью и убрал подальше ноги, чтобы невзначай не наступить умному животному на лапу.
Такой зверюга снесет! Жди!..
…Большая сумка с красным крестом была расстегнута. Озабоченный фельдшер встречал машину, топчась у ворот заставы. Он бил себя кулаком по ладони, вспоминая: «Пенициллин, сыворотка против столбняка, теплое питье… Алкоголь в малых дозах, лучше подогретый портвейн. А где его взять, портвейн этот? Может, у начальниковой жены?..»
…А в канцелярии начальник заставы, звякнув ключами и громыхнув толстенькой дверцей сейфа, вынул оттуда маленькую серую книжку — разговорник, «для служебного пользования». Фразы чужого языка были напечатаны русскими буквами. Начальник, запинаясь, прочитал некоторые из них вслух, потом, присев к столу, переписал их, ошибаясь и зачеркивая, на лист бумаги и снова перечел. Слова были не только труднопроизносимые, но и смешные — вроде бранных.
— …С сопредельной стороны, в направлении нашего тыла. Обнаружен на нашем берегу. Наряд в составе ефрейтора Должных и рядового Распаркина и колхозник Михаил Гульков… Так точно, колхоз «Россия». Гульков его первым и обнаружил… Так точно, совершенно голый, одна шапка при нем… Поиск организовали, выслана поисковая группа… Так точно, вниз по течению, у излуки… Фельдшер говорит, что обморожения не выше второй степени, но сам нарушитель очень слаб, почти дистрофик…
Потом начальник заставы долго слушал, часто кивал и что-то записывал, а в конце сказал:
— Есть, товарищ полковник! — и положил трубку, чтобы тут же снять ее с другого аппарата. Но этот разговор был короток: — Квартиру! Ты? Целую. Обедать не жди — дела!..
…Старшина в расстегнутом полушубке, пахнущий морозом и немного растерянный, стараясь не топать, внес кучу старого обмундирования, которое приберегал для разных хозяйственных работ: гимнастерку и шаровары, застиранные до белизны, и желтое от старости бязевое белье, которое потихоньку рвал на тряпки — для уборки, чистки оружия и иных нужд.
— Нету маленьких размеров, — сказал он, опуская все это на табурет и стараясь не глядеть туда, где покойником лежал нарушитель. — Искал, искал… Пусть малость согреется.
— Да, мелкий мужик! Такому обмундировку сразу не подберешь, разве суворовскую, — важно подтвердил фельдшер, пряча в блестящий футляр шприц и иглы. — Совсем доходяга… — добавил он, заворачивая сломанные стеклянные ампулы в бумажку…
…Нарушитель очнулся, когда с минуты на минуту ожидали вертолет из отряда, а фельдшер, которому надоело сиднем сидеть на месте, шагал от двери к окну и обратно, поскрипывая сапогами. Сегодня был его день. Кто посмеет теперь дразнить его именами Эскулапа и Склифосовского? Тело у нарушителя зудело, и он, под взглядом фельдшера, стесняясь почесаться, ежился, вжимаясь в матрац, покрытый простыней. Он по-обезьяньи морщился, показывая полоску мелких зубов.
— Можете одеться! — Фельдшер указал на кучу белья, оставленную старшиной на табурете. — Одевайтесь!
Но нарушитель смотрел на фельдшера испуганными и непонимающими глазами. Тогда фельдшер досадливо махнул рукой и показал жестами: одевайтесь, мол, эта одежда для вас. И тот понял: наступая босыми ступнями на завязки, полез в кальсоны…
… — Как по-ихнему «кушайте», товарищ старший лейтенант?
Начальник заставы заглянул в разговорник и ответил, тщательно проговаривая все звуки.
— Ну и ну, — покачал головой старшина.
Повторяя это слово про себя, чтобы не выронить его из памяти, старшина принес из кухни и поставил на табурет перед кроватью, застеленный старой наволочкой, две глубокие тарелки — гречневую кашу с тушенкой и хлеб, нарезанный щедрыми кусками. Положил рядом с тарелками вилку и, выговорив трудное слово вслух, почувствовал облегчение. Нарушитель, успевший натянуть на себя все солдатское, но еще с босыми ногами, привстал и, приложив руки к груди, часто-часто закивал головою. Старшина увидел его тонкую шею, болтавшуюся в кольце ворота гимнастерки, на котором чудом уцелела белая тряпочка, бывшая когда-то подворотничком, космы нестриженых волос и, вздохнув, отвернулся к окну.
Нарушитель поерзал на скрипнувшей кровати, взял в руки вилку и повертел, не зная, что делать с нею. «Сейчас уронит, — решил старшина. — Ложку ему надо! Как я сразу не сообразил?» И действительно, вилка глухо звякнув, упала и даже чуточку подпрыгнула — она была алюминиевая, легкая. Нарушитель испуганно поднял глаза на старшину. Тот поднял вилку и, зачем-то обдувая ее, распахнул дверь. За ней толкались любопытные, оказавшиеся там будто бы невзначай, каждый со своей отговоркой.
— Ложку, — приказал одному из них старшина. — Чистую ложку. Быстро!
Когда ложку принесли и нарушитель, зажав ее в кулаке, как молоток, принялся ловить кашу, помогая себе хлебом, старшина обнаружил, что забыл мудреное слово. Память стала ни к черту. Стареет он, что ли?
— Кушайте, — по-русски сказал он. — Ешь давай, ешь! Не стесняйся! Можем и добавки…
