Вниманию читателей предлагается сборник рассказов английского писателя Гектора Хью Манро (1870), более известного под псевдонимом Саки (который на фарси означает «виночерпий», «кравчий» и, по-видимому, заимствован из поэзии Омара Хайяма). Эдвардианская Англия, в которой выпало жить автору, предстает на страницах его прозы в оболочке неуловимо тонкого юмора, то и дело приоткрывающего гротескные, абсурдные, порой даже мистические стороны внешне обыденного и благополучного бытия. Родившийся в Бирме и погибший во время Первой мировой войны во Франции, писатель испытывал особую любовь к России, в которой прожил около трех лет и которая стала местом действия многих его произведений.
– Я пригласила Латимера Спрингфилда провести с нами воскресенье и остаться у нас на ночь, – объявила миссис Дюрмот за завтраком.
– Я думал, он с головой ушел в избирательную кампанию, – заметил ее муж.
– Именно так. Выборы состоятся в среду, а к тому времени бедняга совсем измотается. Представь себе, что значит вести предвыборную агитацию под этим ужасным проливным дождем, ходить по слякотным деревенским дорогам, разговаривать с продрогшими людьми в продуваемых сквозняками классных комнатах, и так изо дня в день в продолжение двух недель. В воскресенье утром он должен появиться в каком-то храме, а потом может сразу же завернуть к нам и хорошенько отдохнуть от всего, что связано с политикой. Я и думать ему о ней не позволю. Я велела снять картину с Кромвелем, разгоняющим Долгий парламент,[1] ту, что висела над лестницей, а также убрать из курительной комнаты полотно, на котором изображена Ладас лорда Розбери.[2] А ты, Вера, – прибавила миссис Дюрмот, обратившись к своей шестнадцатилетней племяннице, – подумай о том, какого цвета ленточку вплетешь в волосы. Она ни в коем случае не должна быть голубой или желтой – это цвета противоборствующих партий, не лучше будут и изумрудно-зеленый и оранжевый ввиду всех этих разговоров о самоуправлении.[3]
– В дни официальных праздников я всегда заплетаю черную ленточку, – молвила Вера с сокрушительным достоинством.
Латимер Спрингфилд оказался довольно угрюмым и немолодым уже человеком, который ушел в политику с тем же душевным настроем, с каким другие облачаются в траур. Не будучи энтузиастом, он, однако, был усердным тружеником, и миссис Дюрмот была недалека от истины, когда утверждала, что на этих выборах он работал весьма напряженно. Передышка, которую ему навязали, несомненно, была нужна, но нервное напряжение, сопутствующее предвыборной борьбе, слишком крепко его держало, чтобы отпустить совсем.
– Понятное дело, он до утра просидит, внося поправки в свое заключительное выступление, – с сожалением проговорила миссис Дюрмот. – Мы, однако, избегали разговоров о политике весь день и целый вечер. Большего мы сделать не в силах.
«Посмотрим», – сказала Вера, но сказала это про себя.
Едва закрыв за собой дверь спальни, Латимер окунулся в море бумажек и брошюр и принялся заносить в записную книжку полезные сведения и тщательно продуманные небылицы. Работал он, должно быть, минут тридцать пять, и весь дом, похоже, погрузился в здоровый сон, каким спят в деревне, когда в коридоре послышались чьи-то шаги, кто-то приглушенно заскулил, вслед за тем в дверь громко постучали. Не успел он ответить, как в комнату ворвалась Вера с какой-то ношей на руках и с вопросом:
– Простите, могу я этих здесь оставить?
«Этими» оказались маленький черный поросенок и здоровенный черно-красный петух.
Латимер в меру любил животных, отдавая предпочтение мелкому домашнему скоту, разводимому из экономических соображений. В выступлении, над которым он в ту минуту трудился, он горячо отстаивал необходимость дальнейшего развития свиноводства и птицеводства в наших сельских районах, но отнюдь не намеревался делить спальню с обитателями курятника и свинарника, пусть и просторную.
– А им где-нибудь во дворе не лучше будет? – спросил он, тактично выразив свою точку зрения на то, где им лучше находиться. Ему хотелось, чтобы в его голосе прозвучала забота о «них».
– Двора больше нет, – печально проговорила Вера, – ничего нет, только темная, бурлящая вода. Водохранилище в Бринкли прорвало.
– Я и не знал, что в Бринкли есть водохранилище, – сказал Латимер.
– Теперь и его уже нет, вода разлилась повсюду, и поскольку мы находимся в низине, то оказались в самой середине внутреннего моря. Река тоже вышла из берегов.
– Боже праведный! И жертвы есть?
– Я так скажу: жуть сколько. Наша вторая служанка уже опознала три трупа, проплывших мимо окна бильярдной. Все они принадлежат молодому человеку, с которым она помолвлена. Она либо помолвлена сразу со многими, либо опознание проводила весьма небрежно. Впрочем, это может быть одно и то же тело, которое плавает вокруг дома. Как я раньше об этом не подумала?
– Однако нам надо бы принять участие в спасательных работах, не так ли? – спросил Латимер, чуя инстинктом кандидата в парламент, что представился случай сделаться местной знаменитостью.
