— Если бы, — сказал Манмурт с тоской. — Надо было забыть... я почти так и сделал. Но через неделю как-то проезжал там снова, поинтересовался у прохожего, как дела с женщиной и ребёнком, которых сбили конем. Он сказал, что деньги, которые бросил им богатый господин, тут же подобрали воры. Сама женщина лежит с обезображенным лицом, а у ребёнка переломаны ножки, вряд ли выживет... И здесь, Ваше Величество, мне надо было бы ехать дальше, ведь каждый день кто-то гибнет, кто-то ломает руки и ноги, а кто-то и шеи, но я, дурак проклятый, слез с коня, вошёл в тот дом. Да, женщину конь ударил копытом прямо в лицо, а ребёнок... это была такая крохотная прелестная девочка! Она лежала с перевязанными ногами и молча смотрела на меня. Она как будто узнала, что это я виноват. Смотрела серьёзно и по-взрослому. Даже без укора, как будто всё понимала... Простите, Ваше Величество.
Голос прервался, Манмурт умолк. Губы его дрожали, он суетливо вытащил платок, промокнул глаза. Хрюндя ворчала и пробовала снова взобраться к нему на колени.
Мрак нарушил паузу:
— Ты этой ночью был там?
— Ваше Величество, я не могу оставить им много денег, у них всё отберут. Я ношу им каждую неделю, а для ребёнка наш лекарь делает лекарства. Я их тоже ношу...
Аспард предложил:
— Я могу спросить лекаря.
— Не надо, — ответил Мрак. — А почему тайно? Манмурт в безнадёжности развел руками.
— Может быть, Ваше Величество и видит другой путь, но со мной звёзды не разговаривают... Меня засмеют и здесь, во дворце, и в восточном квартале начнется всякое, разное. А так у меня есть ещё одна жена, о которой не подозревают все три мои жены, есть ещё один ребенок... ибо та девочка со сломанными ногами тоже стала моей дочерью.
Аспард спросил хмуро:
— А давно это с тобой?
— Двенадцать лет, — ответил Манмурт тихо. После долгого молчания Мрак прогудел:
— Ну и кару ты на себя наложил... Не, Манмурт, я тебе не судья. Это ты нам всем судья, а не мы тебе... Смотри, Хрюндя щас пустит лужу!
Манмурт ухватил жабу в охапку и умчался.
На праздничные дни ворота остались распахнуты сутки напролёт. Днём и ночью входили и въезжали паломники, странники, просто крестьяне из соседних сёл. Жрецы в День Соития просили тцара, чтоб по старинному обычаю было велено оставить городские врата распахнутыми настежь. От ворот и до храма вдоль пути горело множество факелов и светильников. Ночь стала днём, только над головой всё так же колыхалось огромное звёздное море.
Ворота тцарского дворца тоже оставались распахнуты, можно было заглянуть во внутренности, но стража зайти вовнутрь не позволяла, лениво отгоняла зевак. Их было всего четверо дюжих молодых ребят, неповоротливых, засматривающихся на полуголых женщин, что уже начали праздновать священное таинство.
Время от времени перед дворцом появлялись группки зевак, делали вид, что пытаются прорваться вовнутрь. Стражи, в свою очередь, делали вид, что хватаются за мечи, и проказники с хохотом убегали.
В полночь городская площадь начала заполняться паломниками. Однако город как будто чувствовал приближение беды. Городская стража, что по два-три человека патрулировала самые опасные кварталы, сейчас пугливо жалась к центральной части, где казарма, где знать. Да и ходили эти до зубов вооружённые люди уже не по два-три, а не меньше пяти, а то и десятками.
Но чувствовалось, что их ещё не боятся. Простолюдье откровенно скалило зубы, мальчишки свистели вслед.
В город, как мухи на мёд, потянулись нищие, бродяги, паломники. Прибывали на телегах целыми семьями в крытых повозках. Постоялые дворы переполнились на второй день, ночевали на полу, в коридорах, на столах, лавках, а когда уже и яблоку негде было упасть, прямо на городской площади поставили шатры, разместились, а по ночам жгли костры, били в бубны, женщины плясали и пели на потеху горожанам. Аспард скрипел зубами, вымаливал разрешение всё враз очистить, совсем город загадили, особо буйных бросить бы в темницы, остальных погнать плетьми за городские стены. Мрак отечески увещевал, надо ж быть добрее, совсем озверел, будто конь копытом наступил, нехорошо так...
— Аспард, — упрекнул он, — ты ж прямо зверюка какая лесная... Там же люди!
— Это мразь, — заявил Аспард твердо. — Это либо грязная пена, что хозяйка всегда собирает половником и выливает собакам, либо та грязь, что на дне, по дну, подонки!
— Дык, грязь есть во всех, — глубокомысленно сказал Мрак. — Щас она вот выплеснулась, все и гуляют. И чёрные овцы, и белые, и серенькие. Нет, совсем белые не гуляют, но серых на площади много... Как с ними?
— Не знаю, — сказал Аспард сердито.
— Вот погуляют малость, — рассудил Мрак, — и к утру побелеют. Разойдутся по домам.
— А если не разойдутся?.. Серость заразительна!
— Утро вечера мудренее, — ответил Мрак загадочно. — До утра ещё столько... звёзд, столько звёзд!
