На пятый день побега пришла беда откуда не ждали. И беда эта была такого деликатного свойства что и рассказывать—то неприлично. По всем признакам беда имела обличье триппера.
Выделений было много, и они не утихали. Я накупил себе ворох дешевых сатиновых трусов но едва успевал менять и застирывать их, как запас подходил к концу и с веревки на балконе приходилось сдергивать недосушенные. Боли и рези донимали, выделения усиливались и, наконец, превратились в поток. Я создал дома приличные запасы ваты и всерьез задумался о том, что женские прокладки, должно быть величайшее достижение прогресса. Такие мысли неуклонно подталкивали меня к походу в аптеку и обзаведению парой пачек этих полезных штучек. Но какая—то шовинистическая мужская гордость не позволяла решиться на подобный шаг. Да и сама просьба о продаже женских прокладок могла привлечь любопытный аптекарский взгляд, чего я в своей непростой ситуации, конечно не мог позволить.
И, несмотря на то, что анонимные венерологи существовали уже давно, еще хуже обстояло дело с лечением. Ибо в анонимности пресловутых анонимных венерологов я совсем не был уверен. В конце концов статья о заражении венерической болезнью, насколько я знал, преспокойно находилась в уголовном кодексе и не думала оттуда исчезать. Посему, мнилось мне, эти анонимные венерологи, анонимны для кого угодно, но только не для органов правопорядка. И все—таки лечиться было необходимо.
По понятной причине я тут же остановил свой разворачивающийся запой и молил Всевышнего о том, чтобы запой Юрыча не думал прекращаться. Иначе бы он наверняка заметил мусорное ведро, полное слипшихся комьев бурой ваты и даже его находящийся в периоде полураспада мозг смог бы увязать это с ворохом сохнущих на балконе трусов. Поэтому я усилил алкогольное давление на арендодателя, испытывая впрочем жгучий стыд за спаивание хорошего человека. Я был как путешественник—первооткрыватель, спаивающий наивных и радостных туземцев в своих меркантильных интересах. Мне было неудобно, но другого выхода не было.
Более самого недуга меня угнетала причина его появления во мне. Тщательно раскинув мозгами я пришел к выводу что причиной была… Люсенька. Да—да, этот невинный белокурый ангелочек с хрустальными глазками и смущенным взором, с нежной, из центра хрупкой грудки, пробивающейся хрипотцой, существо в полуосязаемой плоти, существо столь совершенное, что казалось к нему не может пристать ничего земного. И вот этот аморфный призрак любви и счастья, девушка—мечта — навесила на Марата Галеева банальный трипак.
Да, это была она, и бессмысленны были любые гадания и сомнения ибо кроме неё не было у меня никого достаточно долгое время.
Нет, вполне возможно, когда—либо полученный и задремавший до времени в тени здорового организма неизвестный вирус мог проснуться и развить свою страшную деятельность в такой стрессовой ситуации, кто бы сомневался, но тут на лицо были признаки гонореи.
Про гонорею я знал точно, ибо доводилось мне одно время быть близко знакомой с одной студенткой медакадемии и я частенько, покуривая на её девичьей кроватке в общаге после ожесточенного совместного изучения особенностей строения женского и мужского организмов, дожидаясь её из душа, штудировал различные справочники. Особым успехом, и надо полагать по заляпанному виду, не только у меня, пользовался справочник «Заболевания передающиеся половым путем».
Итак у меня был триппер и поздно было лить по этому поводу слезы, ибо из меня и так лилось как из пожарной кишки.
Погоревав и понедоумевав по поводу женского вероломства вообще и Люсенькиного поведения в частности, изрядно выматерившись и навсегда засушив в своем сердце первую быть может, колючую розу настоящей любви, насовав в штаны ваты и запасясь ею по всем карманам я двинулся искать Виктора.
Виктор, в компании тех же окаменелостей сидел на своем вечном капище под постылыми ржавыми трубами.
— О, татарин! — Радости его не было предела. — Пацаны, Витька—Татарин пришел!
Он тряс меня за плечи, ощупывал, словно мы не виделись с ним сто лет, а до этого столько же делили землянку, окоп и хлеба горбушку.
— Это надо сбрызнуть, это надо сбрызнуть — гомонил он и мне показалось даже, что в уголках глаз у него стоят слезы.
На выделенную сумму одна окаменелость принесла три бутылки портвейна и плавленый сырок, вторая в это время утоптала неподалеку траву и соорудила из кирпичей и доски скамейку, а из невесть откуда взявшегося деревянного ящика стол.
— Не уехал, значит, — все так же причитал Виктор, — а я значит думаю, чего это Витька не заходит, уехал, думаю, значит. А ты задержался, задержался, я смотрю. А и как, ядрена матрена, не задержаться, у нас же тут просторы!
Виктор принял из рук пластиковый стаканчик, залпом выпил его, с оттяжкой занюхал рукавом и еще раз сказал — пррроостооры — после чего обвел рукой пространство из труб, заборов, да пыльного бурьяна.
— Кто к нам попал, тот, считай, пропал. Никуда отсюда уезжать не захочет. А ты чего не пьешь?
