Весь день у меня ни к чему не лежали руки. Я сбежал на пруд с удочками, сидел там, бессмысленно пялясь на воду и думал. К вечеру решился на разговор. Чему бывать, того не миновать. Пусть я проявлю бестактность, пусть мы разругаемся вдрызг, и мое дальнейшее пребывание здесь станет полностью невозможным, пускай.
Лучше бежать отсюда очертя голову, сгинуть в лесах, стать добычей зверя или жертвой природы, но нет сил терпеть. Нет сил сострадать и не сострадать — тоже нет. Плохой из меня сухарь, недостаточной черствости.
С таким решением, выждав наверняка, до глубокого вечера, я и подступился к хозяйке. Вошел, производя нарочитый шум, дабы не застать врасплох, помедлил чуть в коридоре, якобы поправляя утварь, остановился у притолоки, постучал по ней для приличия и попросил разрешения войти.
Софья опять плакала перед моим приходом. И, хотя мое вторжение было подготовлено таким образом, чтобы дать ей время — следов она устранить не успела. Заплаканные глаза, опухшее и оттого еще более детское лицо, измученный какими—то непосильными противоречиями взгляд.
— Я прошу прощения, — начал я, — за, может быть, неуместное вмешательство, за вторжение в ваше личное пространство. Осознаю, что это может быть вам неугодно, но не могу ничего с собой поделать.
Софья смотрела на меня с некоторым удивлением.
— В общем, Софья, я вижу ваше состояние и очень переживаю за вас. Не поймите меня превратно, но я хочу предложить вам посильную помощь.
Софья часто—часто заморгала. На ее лице отображалось движение мысли, какие—то противоречивые силы бушевали в ней, боролись и не давали принять решение. Мешали ей открыться.
— Но как? — наконец вымолвила она, — Как вы можете мне помочь?
— Я не знаю. Сперва нужно уяснить суть ваших проблем.
— Проблем, — она помолчала и вдруг разрыдалась. — Это не проблема, это, это беда, понимаете.
Софья плакала, а я молчал. Её бы обнять сейчас, прижать к груди, погладить по голове, думал я, успокоить. Но она это может расценить как посягательство на неё саму, как желание, как низменную похоть, как шанс воспользоваться её бедою в своих интересах. И терпеть, силится и терпеть эти рыдания, это безотчетное горе тоже нет никаких сил. Что же делать?
Я, сжавшись в упругий, из нервов мяч, еле держался. Пройдясь по комнате, налил в кружку воды, поставил перед ней и вышел. Долго курил на крыльце, потом пошел обратно.
Софья успокаивалась, сидела опустив голову, терла по—детски, кулачками глаза, да изредка всхлипывала. Увидев меня — опять скуксилась и приготовилась зареветь.
— Не надо, — приказал я, — хватит. Соберитесь. Ваши слезы действуют на меня удручающе. Я сейчас тоже расплачусь. Так и будем оба плакать. Вот вам еще вода, выпейте её, и давайте уже решать проблему.
Выпив воды Софья первый раз улыбнулась и виновато попросила умыться. Умывшись, она вышла ко мне сама на крыльцо и попросила, чтобы я закурил.
— Мне, знаете ли, иногда очень нравиться, когда дымок щекочет ноздри. Но только иногда. Веет детством, знаете ли так. Дом вспоминается, брат мой, Юра. Вы же знаете моего брата.
— Да, конечно, знаю. Замечательнейший человек. Редкой доброты, редкой тактичности.
— Спасибо вам за теплые слова, Виктор. Он мне вместо отца. С детства меня воспитывал. Мама умерла моими родами. Я была очень поздним ребенком и организм мамы не выдержал. Я ее даже ни разу не видела. Не знала материнской ласки.
— Простите.
— Да ничего, ничего. Сегодня вечер такой хороший. Отчего— то так хорошо на душе вдруг стало. Было так плохо, так муторно, и вдруг — хорошо. Я обязана сейчас выговориться, а вы, Виктор, слушайте.
— Все что угодно, Софья. Я целиком к вашим услугам.
— Да. Мне иногда кажется, почему—то, что вы вечно ерничаете. Как—то придуриваетесь, что ли.
— Извините. Это вам только кажется. Так что там вы про Юрия?
— Да, Юра. Юра меня и воспитывал. Мне кажется в этом и есть его жизненная трагедия.
— Не понимаю, простите.
— Ну вы же знаете, у него с алкоголем проблемы… Так вот, я считаю, что это все из—за меня.
— Но почему?
— Когда я родилась, Юра уже был вполне самостоятельным человеком, взрослым, в возрасте. И, как любой мужчина в его возрасте, был морально уже готов создать семью, понимаете?
— Пока не очень, если честно.
— А тут родилась я.
— Ну и что? Хотя, да, кажется понимаю. Вся забота о вас легла на него и из—за этого разрушилась его личная жизнь.
— Да, это такая трагедия была для него. И большое несчастье для меня. Я считаю себя причиной всех его бед.
— А он?
— Что он?
— Ну он так считает? Обвинял вас когда—либо?
— Нет, ну что вы, он очень тактичный в этом плане человек.
— То есть вы просто для себя сделали такой вывод?
Софья молчала. Вечер, вытащив из под солнечной печи всю небесную сажу трусил ее на землю и оттого все вокруг быстро темнело. В непроницаемой этой темноте лица моей собеседницы не было видно, но чувствовалось, что она сейчас расплачется.
