— Я очень много размышлял об этом и думаю, что дело гораздо серьезнее. — Лондон остановил машину на перекрестке в ожидании зеленого сигнала светофора. Когда они тронулись с места, он продолжил свою мысль. — Мне кажется, что большинство людей рассуждают так: вся наша система — куда ни кинь — прогнила из-за продажных политиков, так с какой стати нам, рядовым гражданам, страдать из-за собственной честности? О'кей, говорят они, одну компашку погнали в шею после Уотергейта, а что же те, кто пришел на смену? Стоило им дорваться до власти, как сами бывшие праведники принялись за мошенничество — тут и политический подкуп, и дела похуже.
— Весьма грустное наблюдение.
— Верно, — согласился Лондон. — Но оно объясняет многое из того, что происходит вокруг. Я имею в виду отнюдь не только то, что нам довелось увидеть сегодня. Отсюда резкий рост преступности — от действительно крупных дел до мелких правонарушений. И вот что я вам еще скажу: временами, и сегодня как раз такой день, мне чертовски хочется оказаться в морской пехоте; там все казалось куда проще и яснее.
— Раньше, но не теперь.
— Возможно, со вздохом ответил Лондон.
— Вы сами и ваши люди хорошо поработали сегодня, — сказал Ним.
— У нас как на войне, — Гарри Лондон отбросил серьезный тон и улыбнулся. — Скажите вашему боссу-главнокомандующему: этот бой мы выиграли и принесем ему еще не одну победу.
— Боюсь, что ты лопнешь от важности, — сказала Руфь Голдман Ниму, когда он сидел напротив нее за завтраком, — но должна признаться, что ты отлично выступил по телевидению вчера вечером. Еще кофе?
— Да, пожалуйста, — Ним передал ей чашку. — И спасибо. Руфь подняла кофейник и наполнила его чашку; как всегда, ее движения были легкими, грациозными и точными. Одета она была в изумрудно-зеленый халат, выгодно оттенявший ее аккуратно расчесанные черные волосы; когда она наклонялась, Ним увидел ее маленькие крепкие грудки. Еще до женитьбы он любовно призвал их “два раза по полпинты — класс экстра”. На лице у нее был едва заметный слой косметики, ровно столько, чтобы выгодно подчеркнуть природный румянец. Как бы рано ей ни приходилось вставать, Руфь всегда выглядела безупречно свежей. Ним, а ему довелось в своей жизни повидать немало женщин наутро после бурно проведенной ночи, считал, что ему следует быть благодарным судьбе.
Происходило это в среду. Почти неделя миновала с тех пор, как состоялся налет на Бруксайд. Этим утром Ним проснулся поздно. Поздно для него: он проспал до половины девятого. После долгих часов, проведенных на работе, и непрестанного напряжения в течение нескольких недель, достигшего апогея вчера вечером во время жарких дебатов на телевидении под ослепительными лучами софитов, он жутко устал. Леа и Бенджи отправились в школу еще до того, как он спустился в столовую — сегодня у них была оздоровительная программа до самого вечера, — и вот теперь он неторопливо завтракал вместе с Руфью, что случалось довольно-таки редко. Ним уже успел позвонить в компанию и предупредить, что сегодня появится на работе ближе к полудню.
— Леа не ложилась спать, пока не досмотрела до конца программу “Добрый вечер”, — рассказывала Руфь. — Бенджи тоже хотел ее посмотреть, но заснул. Дети не любят говорить об этом в открытую, но они действительно гордятся тобой, можешь не сомневаться. По правде говоря, они прямо-таки боготворят тебя. О чем бы ты там ни говорил, для них это все равно что слово Господне.
— Хороший кофе, — заметил Ним. — Это что, новый сорт?
— Просто ты сегодня пьешь его не на бегу, — покачала головой Руфь. — Ты слышал, что я тебе сказала о Леа и Бенджи?
— Да. Я как раз об этом думал. Я тоже горжусь нашими детьми. Неужели сегодня меня ждут одни комплименты? — не сдержал довольной улыбки Ним.
— Если ты думаешь, что я таким образом пытаюсь чего-то добиться от тебя, то ошибаешься. Просто мне хочется, чтобы такие завтраки у нас с тобой бывали почаще.
— Я уж постараюсь, — ответил ей Ним.
А про себя Ним подумал: “Не потому ли Руфь сегодня особенно покладиста, что, как и он сам, чувствует, что в последнее время отчуждение между ними углубилось — отчуждение, виной которому было его, Нима, безразличие и уж совсем непонятное увлечение Руфи какими-то ее сугубо личными интересами, о которых можно было только догадываться”. Ним попытался вспомнить, но безуспешно, когда они в последний раз были близки. “Чем можно объяснить, — думал он, — что мужчина утрачивает влечение к своей собственной привлекательной жене и при этом страстно желает других женщин?” По-видимому, решил он, тут все дело в привычке, в естественном стремлении к новым завоеваниям, к свежим ощущениям. “И все же, — с укоризной подумал он, — надо что-то поправить по части секса с Руфью. Вероятно, сегодня же ночью”.
— Во время теледебатов пару раз у тебя был такой злой вид, казалось, ты вот-вот взорвешься, — сказала Руфь.
