— Она обычно не рассказывает, — подтвердила Генриетта. Они спустились на первый этаж и, выйдя из лифта, остановились в маленьком пустынном вестибюле. Генриетта Слоун продолжила:
— Карен было пятнадцать, она еще училась в средней школе. Она была круглая отличница: участвовала в школьных атлетических соревнованиях. Все впереди казалось таким светлым.
— Моя жена хочет сказать, — объяснил Лютер, — что в то лето мы, то есть мы оба, решили съездить в Европу. С нами поехали и другие лютеране — своеобразное религиозное паломничество к святым местам. Мы договорились, что, пока мы в отъезде, Карен отправится в летний лагерь. Мы полагали, что ей будет полезно провести какое-то время в сельской местности, и к тому же два года назад в этом лагере побывала наша дочь Синтия.
— На самом-то деле, — сказала Генриетта, — мы больше думали о себе, чем о Карен.
Муж продолжал, как будто его и не прерывали:
— Но Карен не хотела ехать в лагерь. У нее был приятель, который не уезжал из города. И Карен хотела остаться на лето дома, чтобы быть рядом с ним. Синтия уже уехала, так что Карен была одна.
— Карен спорила с нами, — сказала Генриетта. — Она говорила, что вполне может остаться одна, а что касается приятеля, то мы можем ей верить. Она даже рассказала о каком-то предчувствии, что, если она уедет, как того хотим мы, случится что-то плохое. Я навсегда запомнила это.
По собственному опыту Ним знал, как это происходило:
Слоуны — еще молодые родители, Карен только что вышла из детского возраста, желания их, конечно, сталкиваются.
— И наступила развязка — семейная сцена. — Лютер заторопился закончить рассказ. — Мы оба заняли одну сторону, а Карен другую. Мы настаивали на том, чтобы она поехала в лагерь, что она в конце концов и сделала. Пока она находилась там, а мы в Европе, произошла вспышка полиомиелита. И Карен стала одной из ее жертв.
— Если бы только она осталась дома, — начала Генриетта, — как того хотела… Муж прервал ее:
— Хватит! Уверен, мистер Голдман все себе представляет.
— Да, — тихо сказал Ним, — думаю, что представляю. — Он вспомнил те строки, которые Карен написала ему после трагедии Уолтера Тэлбота-младшего.
Теперь он лучше понимал значение этих слов. Затем, считая, что нужно что-то сказать, но не зная что, он добавил:
— Не понимаю, почему вы должны корить себя за обстоятельства…
Взгляд Лютера и слова “пожалуйста, мистер Голдман” заставили его замолчать. Он осознал то, что чувствовал до этого скорее инстинктивно: больше говорить не о чем; все аргументы уже приводились и отбрасывались. Просто нет способа, да никогда и не было, который заставил бы этих двоих людей освободиться даже от малой части той ноши, которую они несли.
— Генриетта права, — сказал Лютер. — Я думаю так же, как и она. Мы оба унесем свою вину в могилу.
Его жена добавила:
— Теперь-то вы понимаете, что я имею в виду, когда говорю: что бы мы ни делали, включая работу, чтобы купить Карен фургончик, все это на самом деле ничего не значит.
— Не правда, — сказал Ним. — Правда в том, что лучше делать ничтожно мало, чем не делать ничего.
Они вышли на улицу. Машина Нима стояла в нескольких ярдах от них.
— Спасибо, что рассказали мне, — сказал он. — Я постараюсь что-нибудь сделать насчет фургона и как можно быстрее.
Как и ожидал Ним, через два дня от Карен пришли новые стихи.
Темой беседы был проект “Тунипа”.
— Говорить с губернатором так же бесполезно, как черпать воду растопыренными пальцами, — заявил Дж. Эрик Хэмфри. Он выговаривал слова по-бостонски кратко.
— Да, но вы намочите руку, — заметил Рей Паулсен.
