— Ну это я, конечно, набрался, — пробормотал он, открывая глаза и критически обозревая окрестности. Пейзаж был мрачный и одновременно зеленый, как будто он попал в какой-то тропический лес, причем под вечер, под длинные тени. Однако в пейзаже было и нечто оптимистичное в лице четырех молодых женщин ошеломляющей, просто божественной красоты. Причем три из них были невероятно похожи одна на другую — неужели тройняшки? Или у него просто троится в глазах… в правом глазу, потому, что в левом женщина была всего одна.
— Радуйся, Одиссей Лаэртид! — сказала та, что в левом глазу.
— Прими этот чудесный напиток от похмелья! — добавила одна из тех, что в правом, видимо, старшая.
Он радостно схватился за небольшой сосуд, наполненный, как оказалось, крепчайшим и вкуснейшим самогоном, осушил его в два глотка и занюхал краем хитона. С первым глотком голова перестала кружиться, и он с удовольствием отметил, что женщин справа по-прежнему три. Его всегда тянуло к близняшкам.
Ко второму глотку он смирился с тем, что его зовут Одиссей, и пожелал узнать, где он находится, и сколько же выпил, что вообще ничего не помнит.
Женщины переглянулись.
— Мы не знаем, сколько ты выпил, — сказала старшая из тройняшек (остальные две рот не открывали, но коварно перемигивались с растрепанной женщиной). — Но, видимо, достаточно, чтобы забрести в Подземное Царство и попытаться утолить свою жажду водой из Леты. Мы едва успели оттащить тебя от воды, но, кажется, опоздали. Ты помнишь хоть что-нибудь, о Лаэртид?
— Ничего, — констатировал Одиссей, пробежавшись по своим воспоминаниям. — Абсолютно. Не знаю, как вам, а мне кажется, я идиот. И еще я сомневаюсь, что найду дорогу домой.
— Мы проводим тебя в Итаку, где ты снова сядешь на трон и будешь править мудро и справедливо, — проворковала растрепанная женщина.
— А по пути расскажем все, что нам о тебе известно, — добавила старшая из тройняшек. — Может, что-то из наших слов поможет тебе вновь обрести память. Но нужно спешить — твои друзья, наверно, считают, что ты погиб.
— О, так у меня есть трон? — обрадовался Одиссей. — Значит, не все так плохо! Может, у меня еще и жена?
Женщины снова переглянулись.
— Кажется, да. Жена и новорожденный сын Телемах. Как раз его рождение ты и отмечал, — сказала растрепанная, а три тройняшки как-то неуловимо помрачнели и надвинули на лица вуаль.
— Это плохо, — огорчился Одиссей, прикинув, что заглядываться на тройняшек при жене и новорожденном сыне как-то даже и неудобно. Жена, значит, мучилась и страдала, а он…
Неуважительно.
О чем Одиссей знал точно, так это о том, что к любимой женщине следует относиться исключительно с уважением. А то можно и огрести. Правда, о том, откуда в его бедной болезной голове присутствовало это излишне прогрессивное для Эллады знание, он понятие не имел.
— Ведите! — скомандовал он, — нам, наверно, туда?
Он уверенно махнул рукой, но женщины тут же перехватили его под локти и заворковали:
— Нет-нет, в той стороне дворец Владыки, нам пока туда не нужно. Идем, мы покажем тебе кратчайший путь на Итаку… только надо сотворить тебе сандалии, а то будет неудобно идти на камнях.
Одиссей перевел взгляд на свои ноги и задумчиво пошевелил босыми пальцами. Попытался припомнить, куда он засунул сандалии, но не преуспел.
Память молчала.
Персефона была прекрасна. Ее тонкое, гибкое тело отличалось от мощных телес лапифских женщин и отдаленно напоминало юные формы Елены Прекрасной, которой уже успел насладиться лапифский царь Пейрифой. Только Елена тогда уже принадлежала Тесею — первая ночь была его, только его. Конечно, сын Посейдона не мог не поделиться добычей с товарищем, но даже тогда, на пике наслаждения, Пейрифой понимал, что не он сорвал этот прекрасный цветок.
С Персефоной все было по-другому. Владыка Аид не в счет, он бог, а из смертных именно он, Пейрифой, будет обладать, без преувеличения, прекраснейшей и желаннейшей из богинь. Ибо ни Гера, известная своим ревнивым нравом, ни Афродита, прекрасная телом и постоянно меняющая любовников что из смертных, что из богов, ни тихая и незаметная Амфитрита, не представляли такую недоступную и желанную цель, как сама Весна.
Не в силах сдерживаться, Пейрифой схватил богиню за волосы, притянул к себе и, вытащив у нее изо рта скомканную тряпку, впился в чувственные губы пламенным поцелуем. Связанная богиня отшатнулась и завопила, и вместо неземного удовольствия герою пришлось вставлять тряпку обратно. Вопли сменились мычанием.
— Да что ж она так кричит-то, — озадаченно сказал Пейрифой. — Почему зелье никак не подействует?
— Вытащи кляп и спроси, — хмуро посоветовал Тесей, сидящий на корточках спиной к ним и пробующий шнуровку сандалии.
Побратим Пейрифоя пребывал в каком-то непонятном, муторном настроении. Он изначально не воспринял идею Деметры с таким восторгом, как его друг-лапиф, даром что не осмелился в открытую перечить богине. Всю дорогу в Подземный мир он был еще ничего, смеялся и шутил, хотя было видно, что при виде бесчувственной Персефоны ему стало не по себе. Впрочем, он быстро отошел.
