– В спектаклях? Вы это так называете?
– Совершенно верно, – сказал Стрикланд.
– Вы что, режиссер-постановщик?
– Да, – согласился Стрикланд.
Анаягам усмехнулся.
– Опасный род занятий в нашей индустрии развлечений.
– Это лучший род занятий, – парировал Стрикланд. Анаягам ушел и оставил их вдвоем с Мэри Мелиш.
– На самом деле, фильм понравился ему, – успокоила она Стрикланда.
Он окинул ее быстрым, изучающим взглядом. Это была высокая и симпатичная женщина, с острым взглядом синих глаз и волевым подбородком.
– В самом деле?
– Я уверена в этом, Рональд. А вы хотели побольше комплиментов? У вас что, комплекс или что-то в этом роде?
Было уже поздно, когда он вернулся в свой номер в отеле «Сонеста». Из окон, выходивших на площадь Чарлза, виднелись очертания крыш Бостона на фоне вечернего неба. По телевидению шел фильм «Они живут по ночам» Рея, и он смотрел его с выключенным звуком. От кадра к кадру он все больше укреплялся во мнении, что это был лучший в мире фильм.
Когда фильм закончился, Стрикланд лег на кровать и в мерцающем свете телеэкрана, показывавшего какую-то короткометражную ленту о природе, задумался о своей работе. Никто и никогда не мог обвинить его в приукрашивании действительности. Ни разу в жизни он не изменил ни одного кадра, чтобы кому-то потрафить. Он чтил золото, но никогда не продавался и не покупал дешевого признания. Всегда избегая сентиментальности, он не хотел, чтобы его работы были лишены чувства. Те, кто писал о его фильмах, если даже понимали их, делали это с высокомерием оскорбленных всезнаек.
Он подумал о себе, сидящем в темноте и ожидающем решения толстяка, и устыдился. Но выбора у него не было. При всей своей гордости, он давно смирился с этими унижениями.
Вся беда в том, что его фильмы слишком похожи на жизнь. А людям нужны иллюзии. Они хотят обманываться, но тут ему нечего предложить им. У него есть только вещи, о которых они не хотят слышать. Вещи, поданные без мистификации, разочаровывают.
С другой стороны, беда, возможно, и не в этом. Может быть, есть еще какой-то аспект, которого он не улавливает. Временами он подозревал, а порой и верил, что такой неведомый ему аспект должен существовать. И он может быть совершенно очевидным для того болвана с улицы, внутренним миром которого Стрикланд давно занимается. А его собственное внутреннее зрение могло приобрести свойство, подобное, например, способностям дальтоников. Может быть, он, Стрикланд, видит все рельефно и в перевернутом виде. Так что вполне возможно, что его нетерпимость, въедливость и стремление разоблачать есть следствие неспособности воспринимать вещи такими, какие они есть. Многие карьеры строятся на неверном восприятии окружающего мира. Большинство людей не имеют понятия о том, что же они видят перед собой, и готовы заплатить любому дураку, чтобы он объяснил им это.
«Прежде всего, – думал он, – надо оставаться самим собой и добиваться ясности и определенности». Его беспокойный ум и дефект речи заставили его познать, что такое пауза. Ничем не заполненная пауза – это анархия, ею может воспользоваться кто угодно, ее нельзя затягивать. Он знал, как надо работать с паузами, белым шумом и темными кадрами. «В любом случае, – думал он, – существует vissi d'arte[9]».
Несмотря на весь этот философский настрой, сомнения одолевали Стрикланда. Это была его профессия – ясно видеть во мраке. Но, если смотреть во мрак слишком долго, не может ли он заглянуть в тебя? Если во мраке потерять выдержку, то неизбежно упадешь. Ему представилось вдруг, что он давно ослеп. Воображая свою слепоту, он услышал звонок телефона. Звонила Энн.
– Я решила, что ты не спишь.
– Правильно решила.
– Ты слышал о спутнике? – Голос у нее был довольно веселый.
– О каком спутнике? – спросил он.
– ГСН – глобальной системы навигации. В Швейцарии взорвана приемная станция этой системы.
– Взорвана?
– Армянами, я думаю. Или курдами. С планшетов исчезли все яхты, участвующие в Эглантерийской гонке. И теперь неизвестно, кто где находится.
– Это окончательно?
– Я пока не могу разобраться. Думаю, временно. Береговые охранники в Авери-Пойнт говорят, что такое положение может продлиться с неделю.
– Но ведь это не столь важно. Разве не так?
Она помолчала секунду.
– Не так.
– Но у всех же все в порядке? Оуэн в порядке?
– Да, – ответила она. – Насколько нам известно, у всех все в порядке. Оуэн не выходит на связь. Неисправен генератор.
– Ты обеспокоена? – Нет.
– Ладно, я еду, – заявил он. – Я буду скоро.
– Все в порядке, – пыталась отговорить его она. – Я только хотела побеседовать с тобой.
– Я уже еду.
– Но со мной все в порядке.
– Еду. – Он уже не слышал ее.
В Логане он сел на самолет местной авиалинии до Нью-Хейвена, а оттуда взял такси.
Она только что приняла ванну, но уже успела одеться. Они сели в кабинете на первом этаже, и Энн принесла кофе, словно это был визит вежливости.
– Я не то чтобы обеспокоена, – оправдывалась она. – Так получилось, что я думала о тебе.
Стрикланд отставил чашку с блюдцем в сторону, взял Энн за руку и повел в спальню. Она шла с мрачной усмешкой на лице.
