— Не смеши меня, — потеплевшим, но каким-то покровительственным голосом произнес Оуэн. Она чувствовала, как он удаляется от нее, явно не пуская ее в круг своих желаний, и это приводило ее в ужас.
— Мне не хотелось бы напоминать тебе, Оуэн, но ведь это я вывела тебя в море.
Он подумал, что она шутит.
— Бедная старушка Энни. Ты набралась, да? У тебя немного помутилось в голове.
— Возможно. Но у тебя есть обязанности в этой жизни. — Она тут же осознала всю нелепость этих слов.
— Это как раз путь, чтобы исполнить их.
— Нет, это не тот путь.
— Тот. Это способ возмещения долгов. Хороший и честный.
Она отставила стакан в сторону, подошла и положила голову ему на плечо.
— Ты уверен, Оуэн? Ты действительно уверен?
— Если одним словом, то да. Абсолютно уверен.
В Энн все восстало против его слов, и она отстранилась от мужа.
— Но это нечестно. Это сумасшествие.
— Ты ошибаешься, — возразил он. — Это хороший способ.
— Ты будешь один.
— А почему бы и нет?
— Оуэн, я не хочу, чтобы ты участвовал в этой гонке. У тебя действительно нет опыта. — Но, произнося это, она знала, что он уже все решил для себя и что только ее воля стояла у него на пути. Она была уверена, что смогла бы удержать его, если бы осмелилась. Но не пришлось бы после жалеть всю оставшуюся жизнь.
— Эти люди Хайлана ничего не понимают в парусном спорте, — все-таки настаивала она, — иначе они бы никогда не предложили это тебе, а нашли кого-нибудь поопытней.
— Ты права, — весело согласился он. — Но они все же предложили это мне. И я пойду.
Вид у нее, вероятно, был совершенно несчастный. Ему стало жаль ее.
— Я надеюсь убедить тебя, — как можно спокойнее произнес он. — Если мне это не удастся, то я не пойду.
— Нет. Так нечестно.
— Почему? — засмеялся он.
— Потому что ты убежден и убедишь меня.
— Совершенно верно! — радостно воскликнул он. — Я верующий.
У нее слегка заплетались ноги, когда они вместе поднимались наверх. Он уложил ее в постель и выключил свет.
— Не могу представить себе, как все это будет, — не успокаивалась она.
— Для тебя или для меня?
— Для нас обоих.
— В худшем случае, — заметил он, — как на войне.
— Мы были молодыми во время войны.
— Мы и сейчас молодые, Энни.
Она покачала головой.
— Знаешь, какое это может иметь значение? — Он был явно воодушевлен. — Это сделает нам имя, Энни. Мы можем стать чем-то совершенно иным, чем то, что мы сейчас.
— А что плохого в том, какие мы сейчас?
— Ты шутишь? — встрепенулся он. — Неужели тебя устраивает существующее положение вещей?
— Нет, не устраивает.
— Ну вот, — в его голосе звучало недоверие, — наконец-то я заставил тебя признаться.
— Я хочу сказать, что меня не устраивает, что ты недоволен. А вообще я не знаю, что и сказать. Ну вдруг ты погибнешь там?
— С таким настроением нельзя жить.
Она не нашла, что ответить, и, перевернувшись на живот, положила голову на руки, пытаясь унять охватившую ее дрожь.
— Помнишь? — спросил он. — Помнишь, как все было?
Энни попыталась вспомнить, какой ей представлялась жизнь во время войны. То, что возникало в памяти из того времени, казалось ей искаженным и даже безнравственным. Те трудности и лишения, которые они тогда испытывали вместе с постоянным чувством тревоги, частично стерлись из памяти, а то, что от них осталось, давно вошло в плоть и кровь и стало частью их самих. И сейчас, как ни странно, ей вспоминался берег в Паттайа; коктейли «май тай» в Халекулани; ночь, полная любви, в военно-морском отеле «Вайкики бич». А на рассвете его шепот: «Как быстро проходит ночь с любимой». Они были совсем молодыми. Ей припомнилась прелесть юности с ее ощущением собственного всесилия, гордым приятием чести, долга и риска. Наперекор всему они утверждали жизнь каждым ударом своего сердца.
В глубине сознания, затуманенного алкоголем, она понимала его тоску по жизни и юности. «Ради этого, — думала она, — он способен на многое такое, чего люди, подобные ее отцу, никогда не смогут понять». Она всегда считала, что у него немало скрытых достоинств. Какая-то частичка ее всегда будет оставаться его тайной поклонницей. Этим вечером она увидела на его лице надежду, которая делала его прекрасным. И ей тоже захотелось быть верующей.
Спустя неделю неуклюжий и краснолицый журналист Даффи, специалист по формированию общественного мнения, прибыл к ним в дом над Зундом. Энн удивилась, увидев перед собой человека столь заурядной внешности. Устроившись на диване с чашкой кофе, он принялся философствовать.
— Везет некоторым, — рассуждал он. — Они могут позволить себе оказаться в центре внимания, не прилагая для этого никаких усилий.
Оуэн и Энн переглянулись. Даффи обращался к Энн так, как будто они были давними коллегами. Он разглагольствовал об Оуэне, словно того здесь не было вовсе.
— Смотрю я на Оуэна и думаю: ну прямо Линдберг! Доходит, что я имею в виду?
Энн усмехнулась. Сравнение несколько смутило ее. В кругах, где она воспитывалась, это был кумир. Энн Морроу Линдберг, любимый автор ее матери.
Даффи несколько приуныл.
— Вы не находите?
Оуэн что-то тихо пробормотал. Даффи продолжал настаивать:
