«А может, вновь взмолиться перед… хотя о чем молить-то?.. О любви?.. Поздно… О спасении?.. Господа, это же смешно… Я, знаете ли, хоть и негодяй подмороженный, но не дубина же я Нина Андреева, с умишком, фригидным, как сухой лед… Плевать я хотел на принципы и честь служебной карьеры… начхать мне на банкротство научного атеизма в одной отдельно взятой стране… один раз вырвалась у меня эта мольба чисто случайно и в высшей степени нервозно… все ж таки архетип первобытного ужаса инстинктивно исторгает вопль о помощи из опустошенной груди человеческой в пустые и совершенно равнодушные к этому воплю небеса… ничего тут и нет, кроме психологии… и не ради спасения я молил, а просто выпить хотелось… молить вторично, право, было бы смешно… мы, извините, не из кружка юных верующих в Доме религиозного возрождения Брежневского района… да и некорректно после всего, что было
Так думал Гелий, надеясь, что поддатая шпана не заметит его в сугробе. Однако кто-то из молодых людей вскрикнул вдруг:
– Але! Тут какой-то чугрей завален в приличном пальтугане! Совсем подсох в ишачий хер!
Остальные подошли и некоторое время молчали, видимо прикидывая: труп перед ними полузасыпанный в сугробе или надравшийся ханыга?
Один из юношей новых времен предложил сблочить с трупа пальтуган и рвать отсюда побыстрей когти, чтобы не пришлось потом отмазываться за чужого телка, как это было с Колей Бедой, которому менты на оба рога повесили убийство и ограбление.
Другой молодой человек пнул Гелия ногой, потом дотронулся рукою, но тут же ее отдернул и заорал:
– Сука! Козел-то этот бухой! Он весь в блевотине, и носопырка какой-то промокашкой бровастой притырена!
«А ведь эти крысеныши убить и обглодать не побрезгуют», – подумал Гелий.
– Я его, гад буду, обшмонаю, если вы мне штуку пульнете и банку сгущенки за вредность работы. Пальтуган – в чистку перепулим. Не в совковую, а в Монину, с которой бабки тянем. Там ментам не сдадут.
– Брючата и шузы – тоже у этого пиджака из-за бугра. Наверно, не совок, а фирмач, к сиське-пипиське пристроенный.
– В СП так не нажираются. Там они все деловики.
– А если он тут подсыхает и в натуре вот-вот дуба врежет?
– Ды ну и хуй с ним – пускай подыхает! Тебе же больше гуманитарной сгущенки достанется и сухариков соленых для пива!
– Ха-ха-ха!
– Гы-ы-ы-ы, бля! Ну, сука, Бузоля дает! Гадом буду – Моссовет, а не Бузоля!
– Тебя, Бузоля, зажарить на сковородке следует, рванина. Мы
– Иди знай, когда она заводится, гумозина, когда сдыхает, – огрызнулся Бузоля. – На такой тачке не
Это он шагнул поближе к Гелию и провалился в снег. Товарищи его оттуда вытащили с шутливой руганью и решили обойти сугробы, чтобы подобраться к замерзшему человеку со стороны улицы.
Но даже в этот критический момент Гелий почему-то не вспомнил, что в кармане у него находится драгоценное
Если и мелькали в голове у него мысли, то это уже были мысли не о себе – на себя ему было абсолютно наплевать, – а о покое спящего котенка. И он выжидал последнего шага со стороны шпаны, чтобы тогда уж – терять все равно больше нечего, – собрав силы, вскочить на ноги с ужасным, оглоушивающим воплем, обломать низ бутылки о тумбу фонаря… «По дешевке эти гниды меня не выпроводят с этого света. Что точно – то точно. В этом смысле я им – не Тюфяк Периныч Матрасиков… А впрочем, какая скука все это и суета… какая ненужность… грязный, кровавый, трижды проклятый… да,
Спас Гелия от всего возможного в такой вот ситуации, то есть от драки, гибели и ограбления, тот самый подзагулявший владелец «мерседеса», который и сбил его, мерзковато затем свалив с места наезда на определенно поддатого человека.
Его, видимо, изводила совесть, и он, слегка опомнившись, протрезвев, а может быть, посоветовавшись с людьми близкими и здравомыслящими, вздумал вернуться на всякий случай или по иным каким-нибудь, неведомым для него самого причинам на место злополучного происшествия.
