Я замолчал. Не потому, что они все смотрели на меня, хотя так и было. А потому, что в Перехламке бытовало популярное ругательство «гнойнокожий падалюга», и я вдруг задумался, какой смысл его так обзывать? И от этого опять возникло это абсурдное веселье, желание смеяться в лицо смерти, и так я и сделал — задергался в объятьях чешуйника от мощных конвульсий хохота, который даже напугал меня. Но я не мог прекратить смеяться, хотя босс начал хлестать, а потом и бить кулаком меня по лицу, снова и снова.
Я ждал, когда он перережет мне глотку — разве не это должно произойти? Сначала он показал мне вещи, которые забрал, а сейчас вскроет меня и сунет в котел. Ну что ж, есть и худшие способы умереть, чем от ножа и со смехом.
Остановило меня то, что чешуйник внезапно уронил меня набок. Я ударился макушкой о покатую стену и рухнул лицом в лежалый ил на полу, слишком удивленный, чтобы попытаться за что-то схватиться. Я уж думал, что сейчас меня начнут пинать — так произошло бы с любым падалюгой, которого швырнули наземь среди толпы перехламщиков — но дело было вовсе не во мне.
За спиной босса появилась пара новых падалюг. Я с трудом различал их силуэты в едва теплящемся свечении грибов на дробовике босса. Они стояли, опустив головы, как бойцовые крысы, признающие статус альфа-самца, и что-то бормотали на своей бессвязице. Их голоса умоляли, предупреждали, призывали.
Склипп. Фитезз-склип. На наречии скверноземелья это означало чистую воду — одно из нескольких слов на нем, которые я знал. Каким-то образом падалюги нашли чистую воду.
Мы отправились в путь. Да, «мы». Меня прихватили с собой — снова закинули на плечи чешуйнику, так что моя спина пропахала потолок, когда он вывалился из помещения. Падалюги возбужденно болтали. Они шли с оружием в руках и с кусками несвежего мяса и съедобных грибов, заткнутыми за пояса и в штаны. Это был просто привал, а не гнездилище или лагерь. Они были настоящими кочевниками. Ничего не оставили за собой, включая и меня.
Я раздумывал, хорошо это или плохо, когда меня опять швырнули на пол и вышибли весь дух. Скорчившись, я хватал ртом воздух. Чешуйник наклонился надо мной, опустив вытянутую морду к моему лицу. Уж не собирается ли он вгрызться мне в глотку и съесть все самому, когда остальные ушли вперед.
Не угадал. Снова настало время для обмоток — на этот раз только вокруг рта, да еще одной кишкой он связал мне лодыжки. Я решил потратить остатки бравады, чтобы обругать чешуйника, но сквозь кляп удалось только выдавить придушенное «хххммхх». Лежа на его плече, я яростно фыркал, пытаясь втянуть как можно больше воздуха через ноздри, а чешуйник тем временем перешел на тяжелый бег.
Мне дали отсрочку, и теперь у меня голова горела от мыслей о том, как бы ее использовать. Я начал отчаянно пересчитывать дверные проемы, которые мы миновали — призрачные пятна более густой черноты — но потом мы оказались в такой кромешной тьме, что глаза уже ничего не разбирали, и тогда я стал считать длинные, широкие шаги чешуйника. Кажется, дошел где-то до пятидесяти восьми, когда снова начало светать, и мы стали подниматься.
Мы двигались вверх по тому, что народ из Перехламка называет шаркуном. Кусок подулья, обычно больше в высоту, чем в ширину, а в нем — коварная мешанина из шатких обломков, упавших балок, обрушенных стен и полов и пучков светящихся грибов. Местами в том или ином направлении торчит то нетронутая стена, то опора или мостки. Большую часть этого шаркуна занимал отвесный склон из потрескавшегося скалобетона, весь изрытый вмятинами, за которые можно было цепляться руками, и чешуйник быстро взбирался по нему вверх. По мере того, как мы поднимались, свет — мягкое свечение грибка — становился ярче. Грибы означают влагу, и я вертел головой, пытаясь разглядеть воду или услышать ее звук. Ничего не показывалось, и когда мы наконец миновали грибок, он выглядел иссохшим от жажды, и его ярко-оранжевые гребни были покрыты мертвыми коричневыми пятнами.
Ближе к верху шаркуна (насколько высоко, не знаю, но значительно позже того, как я закрыл глаза, чтобы не смотреть вниз) мы выбрались со склона на обрубок древнего крытого моста. На миг в моей голове появились мысли о том, чтобы начать пинаться и извиваться, выбить чешуйника из равновесия, тогда мы оба свалимся обратно вниз, и я прихвачу его с собой. Но прежде чем я успел набраться духу, мы уже оказались на твердом полу и помчались вверх по наклонному коридору. Наверное, это бы все равно того не стоило. Я вспомнил рассказы Йонни о том, как чешуйники могут отращивать себе новое мясо, как однажды чешуйник, которого он точно подстрелил, попался навстречу его следующей охотничьей партии без единого следа от пулевого отверстия. Какой смысл жертвовать собой, если он может просто срастись заново, не правда ли?
