У меня возникло ощущение, что зал медленно начал менять свою конфигурацию, заволакиваясь туманом.
Потом я увидел себя маленьким мальчиком, сидящим на коленях белокурой женщины. «Муттер», — произнёс я, погладив её по щеке своей ручкой. Но теперь я уже сидел на высоком стуле за большим столом и водил пальцем по немецким буквам, повторяя их вслух. Буквы исчезли. Я стоял перед юной девушкой. Её голубые глаза вопросительно глядели на меня. «Я — Ральф, — представился я, — а как зовут вас?» «Аннет», — ответила она с очаровательной улыбкой. Я хотел что-то сказать, но увидел себя в группе молодых мужчин. «Смотри, Ральфи, — сказал один из них, протягивая мне корень дерева, напоминающий человеческую фигуру, к которому была прикреплена маленькая капсула, — это Мандрагора, её выкопал Хануссен в саду моего дома, в котором я родился». «Адди, — спросил я его, — а что это за капсула? Мне кажется, я её уже где-то видел… что это за капсула, Хануссен?» — обратился я к стоящему недалеко человеку. «Она поможет Адольфу завоевать мир», — ответил он. Потом я увидел себя на охоте, огромный вепрь мчался мне навстречу. Ещё какие-то сцены моей жизни быстро мелькали передо мной. Но вот мелькание их замедлилось. Я сидел в кабинете, приставив пистолет к своему виску. Я нажал на курок и проснулся.
Я находился в кресле с короной на голове.
Я с удовольствием оглядел зал и остановил взгляд на мраморном пьедестале, светлевшем в углу. На нём стояло ветвистое невысокое растение, вырванное с корнем, ощетинившимся густыми волосками.
— Слушай, Генрих, — обратился я к входящему в зал Гиммлеру, — надо уничтожить эту Мандрагору. Она нужна была только для того, чтобы доставить нам первую капсулу, но не для Гитлера. Что ты молчишь? — продолжал я, думая о том, каким странным путём попала к Гиммлеру первая капсула, — бедный Хануссен, мне было жаль убивать его только потому, что он вообразил себя более могущественным магом, чем Кроули. Он мог бы жить, ведь он не знал о назначении капсулы. Только Кроули знает это…
Генрих молчал, устремив неподвижный взгляд на моё лицо, потом произнёс:
— Ты говоришь «жаль убивать»? Странно от тебя это слышать, Ральф. Убив миллионы людей, то есть, освободив их от плоти, тебе жаль дать свободу ещё одному? Кроме того, этот «партайгеноссе Хануссен», как его называл Гитлер, имел слишком большое влияние на него. Нам это было не нужно. Как и весь оккультизм вместе с Оккультным дворцом. Тогда — в тридцать четвёртом, мы сделали всё, чтобы объявить магию вне закона. Я прикажу снова закопать Мандрагору.
Я засмеялся: — Несмотря на то, что…
Я замолчал, в недоумении глядя на Гиммлера. Что-то было со мной не так. «Корона, сними корону», — пронеслось в моём мозгу.
Я снял корону и протянул её Генриху со словами:
— И всё-таки я не могу понять её действия. Так было, будто я на секунду заснул. Ты думаешь, если, не дай Бог, я когда-нибудь умру, она воскресит в сознании моей следующей жизни полную память о моей жизни теперешней?
Удовлетворённо улыбнувшись, он взял из моих рук корону и сказал:
— Это уже случилось, Ральф.
И вдруг я осознал, что прекрасно понимаю его немецкую речь и сам говорю на этом родном для меня языке. Более того, время отбросило моё сознание на восемьдесят лет назад, и только в эту секунду я вернулся в реальность.
— Я помню всё, Генрих, всё… и это ужасно!
Он недоумённо смотрел на меня.
— Ужасно? — спросил он, — это должно было быть прекрасно…
— Ужасно, Генрих! — повторил я, — я чувствую себя по-прежнему человеком, родившимся в Москве через тридцать лет после окончания Второй мировой войны, и в то же время… и в то же время — Ральфом, готовым осуществлять нашу великую миссию. Но я — Макс — считаю его замыслы и действия преступными. А для меня — Ральфа — ещё не кончилась Вторая Мировая война и я осознаю свою деятельность только, как творимую мною на благо человечества.
Я говорил это, стараясь разобраться в сбое своего сознания. Ведь для меня та война была только страницами в учебнике истории и кадрами кинофильмов.
Представьте себе, что вы просматриваете своё видео и вдруг видите кадры, которых вы никогда не делали, на которых вы запечатлены в таких местах, где никогда не бывали. Вот примерно такое ощущение и было у меня в тот момент. Я чувствовал, будто в мой мозг вмонтировали чью-то прошлую жизнь, которая когда-то была моей. Сознание моё было чётко разграничено — настоящее, прошлое в моей — Ральфа — жизни, и прошлоё моё же — Макса. И я воспринимал эти границы, как те, что разделяют какие-то файлы в моём мозгу, отражающие прошлое в моей нынешней жизни и прошлое в предыдущей.
— Ты всё вспомнил, Ральф? — спросил Генрих.
— Возможно, — ответил я. — Но это крайне неприятно. Моё сознание, как многослойный пирог с разными начинками, — я помню два своих детства, две юности, две молодости, тебя, свою жену…