Переходы полностью

— Безусловно, — ответил я, и вновь повисло тягостное молчание. Я беспомощно оглядывался на свою сообщницу, но поскольку лицо ее скрывала вуаль, по нему невозможно было определить, что делать дальше. — А вы изучаете богословие?

— Именно так, и я уже решил послужить Господу в тропиках: жить среди дикарей Конго, спасать души каннибалов, нести им свет Иисуса и все такое прочее.

Он принялся дерганно и дотошно излагать, сколь праведное перед ним открывается будущее. Из этих рассуждений у меня возник образ человека не столько одержимого, сколько честолюбивого, однако сам он понятия не имел, что производит подобное впечатление. Слушая, я прикидывал, каково будет жить в этом нескладном теле, произносить подобные речи, пользоваться для обычных дел этими пугливыми паучьими пальцами, нагибаться всякий раз, как понадобится пройти в дверь. Мысль была не из приятных. Стану ли я, оказавшись в этом новом теле, носить такую же прическу? Будет ли тон моего голоса столь же невыносимым? Если у меня не сохранится воспоминаний о предыдущих существованиях и я войду в подобное тело, на какую участь я себя тем самым обреку? Он же пребывал в полном неведении относительно того, что его ждет в случае, если замысел наш осуществится. Он совершит переход в мое тело, балансирующее на шаткой грани полного распада. Вряд ли участь его завиднее моей. Мысль о переходе в паре с этим семинаристом внезапно показалась мне скабрезной.

— Шарль! — донесся до меня голос Эдмонды.

Юноша умолк, видимо обратившись ко мне с вопросом, который я, погрузившись в размышления, не расслышал. Я пожаловался на зубную боль и откланялся.

Мадам Эдмонда вышла за мной следом чуть позже — я стоял, прислонившись к стене кофейни, в глубочайшем смятении. Она снова взяла меня под руку, и мы зашагали назад к вокзалу.

— В чем дело, Шарль? Ты не удовлетворен плодами моих усилий?

— Человек этот простец, в этом нет ни малейших сомнений. Мысль о том, чтобы жить в его теле, мне невыносима. Однако есть и иные соображения: если мы совершим переход, душа его зачахнет в скудости моего тела, и при всем моем к нему презрении я на такое согласиться не могу, тем более если это произойдет без его ведома. Слишком это все похоже на кражу. Уж лучше я вовсе откажусь от перехода, умру — и покончу со всем.

Мы вошли в вокзальный зал ожидания, Эдмонда помогла мне опуститься в кресло.

— Шарль, ты затребовал мужчину, причем не любого, а здорового и образованного. Ведомо ли тебе, как трудно уговорить подобного человека отнестись серьезно к возможности переходов? А преуспев в этом — уговорить его отдать собственное тело, тем более — получить взамен хрупкое и недужное? Во всей Европе не найти человека, который бы на это согласился. — Даже сквозь вуаль на меня веяло яростью, которую излучала Эдмонда. — Ты настаиваешь, что второй участник перехода должен пойти на это добровольно, и тем самым делаешь мою задачу почти невыполнимой. Кто поверит в подобную историю? Тебе, чтобы мне поверить, потребовалось двадцать с лишним лет.

— Я не могу на это согласиться.

— Ну ладно, — вздохнула Эдмонда, — найду кого-нибудь, кто ищет смерти. Но, Шарль, не забывай, что на улицах множество отчаявшихся молодых женщин, женщин, оказавшихся в столь невыносимых обстоятельствах, что смерть для них предпочтительнее жизни. Подумай об этом.

Мы расстались во взаимном неудовольствии.