– Хорошо, я буду курить траву только в присутствии пастора. Я хотела сказать “пастора и врача”, ну да обойдемся без врача. Боюсь, он не одобрит… тебя.
Расс не нашелся с ответом. Получается, рано он успокоился насчет кардиохирурга?
– Ладно, – продолжала Фрэнсис, – надеюсь, ты помиришься с Риком. А до тех пор даже не звони мне. – Она включила переднюю передачу. – Ха, вы только ее послушайте. Ставит ультиматумы пастору. Кем она себя возомнила?
И была такова.
Как-то Расс посвятил воскресную проповедь пророчеству, которым Иисус ошеломил Петра на Тайной вечере: не успеет пропеть петух, как ученик трижды отречется от Него. Из исполнившегося пророчества и из слез, которые пролил Петр, отрекшись от Господа, Расс сделал вывод, что это пророчество было мудрым прощальным подарком. По сути, Иисус сказал Петру: я знаю, ты всего лишь человек и боишься мирского порицания и наказания. Пророчество уверило его, что Иисус будет с Петром, даже когда тот Его так жестоко предаст, будет с ним всегда и всегда поймет его, всегда будет его любить, несмотря на его человеческую слабость. В толковании Расса Петр плакал не только от раскаяния, но и от благодарности за это обещание.
Расс вспомнил, как трижды ответил Клему, что вовсе не вожделеет миссис Котрелл, и вспомнил об отречении Петра, хотя и кощунственно сравнивать одно с другим. Фрэнсис – радость его Рождества (она потрогала его за нос!), ему бы трубить о своем счастье на каждом углу, но обвинения Клема застигли Расса врасплох. Обвинения эти, и особенно лепет про Вьетнам, отдавали юношеским максимализмом. Клем слишком молод, чтобы понять: заповеди важны, но веление сердца – вот высший закон. В этом и заключается привнесенная Христом разница меж Ветхим и Новым заветом, Его проповедь любви, и Расс жалел, что ему не хватило духу сказать сыну правду, привести в пример свое сердечное влечение к Фрэнсис. Клема следовало излечить от максимализма. Отрекшись от своих чувств, Расс сделал хуже не только себе, но, пожалуй, и Клему.
Оставшись один в кабинете, он сел за стол, попытался собраться с мыслями, сказал себе, что Клем наверняка еще передумает или его не призовут вовсе, да и американская пехота уже не воюет, так что вряд ли Клема ранят, – чтобы уже отдаться мыслям о Фрэнсис. Совместная поездка не превзошла самые смелые его ожидания, ведь в конце ее руки не скользнули к нему под дубленку, и Фрэнсис не посмотрела ему в глаза, но к тому все шло. Она подарила ему с десяток надежд, и то напряжение, о котором она обмолвилась на парковке, несомненно, было сексуальным.
Расс по-прежнему ощущал это напряжение в стремительном стуке сердца. Ему не случалось осквернить церковь самоублажением в кабинете, но Фрэнсис так его пленила, что сейчас он не справился с соблазном. Выключил свет, расстегнул молнию и присягнул на верность Фрэнсис. Под его подошвами, в зале, пульсировали басы – так смутно и искаженно, что музыка превращалась в гул. Под дверь кабинета сочился жидкий дым бесчисленных концертных сигарет. Церковь уже осквернили: свобода носилась в воздухе. Но мысль о Рике Эмброузе остановила его руку.
Сердце билось уже не так согласно, Расс встал и открыл дверь. В душе он надеялся, что Эмброуз ушел домой и до окончания праздников избавил его от необходимости предпринимать какие-либо действия. Но дверь Эмброуза по-прежнему была приоткрыта. Рассу противен был даже свет, лившийся из-за двери. Три года назад, когда он в последний раз переступил порог этого кабинета, Эмброуз всадил Рассу нож в спину – обвинил в том, что Расс клеится к Салли Перкинс.
Расс закрылся в своем кабинете, сел и принялся молиться.
